Мир паноптикум.

Спустя двести лет. Капсула открылась не со скрипом, а с почти беззвучным шипением расходящихся створок, напоминающим вздох исполинского, уставшего от сна существа. Воздух, хлынувший внутрь, был холодным, стерильным, лишённым запаха. Он не пах ни временем, ни пылью, ни жизнью. Он просто был, как математическая константа. Герман открыл глаза. Над ним было не небо, даже не свод мавзолея, а огромная, идеально прозрачная купольная конструкция. Через неё лился ровный, приятный глазу свет, симулирующий раннее утро – ни слишком яркое, ни слишком тусклое...

Москва. Ночь. Внутренний аэродром спецназначения «Воронье». Снежная мгла, пронизанная жёлтыми лучами прожекторов. Вне расписания, без объявлений по каналам диспетчеризации, на полосу зашёл самолёт. У него не было опознавательных знаков, серийных номеров, даже привычных контуров — лишь угловатый, поглощающий радиоволны силуэт, похожий на летающее крыло. Он коснулся бетона с призрачной тишиной, будто его вес был иллюзией. Расчёт аэродрома не шелохнулся. Не было команды «встречать», не было спецтехники...

Крамазов пришел к власти не под бравурные марши, а в гробовой тишине ожидания. Люди шептались на кухнях и в лифтах, они боялись, они помнят его жестокость — ту самую, легендарную, что выжигала целые секторы неповиновения каленым железом без суда и сантиментов. Они ждали кровавой бани, показательных казней, длинных списков врагов народа. Но он, выйдя на центральный балкон Дома Советов вместо обширной речи, лишь посмотрел на серое море замерзших лиц — взглядом, лишенным всего человеческого, взглядом...

Храм был полон. Не того показного великолепия, что бывало при Патриархе, а тихого, давящего горя. Воздух гудел от приглушённых рыданий и шёпота молитв. В центре, на простом деревянном помосте, лежал отец Герман. Его лицо было спокойным, почти улыбающимся, будто смерть стала для него не поражением, а долгожданным завершением труда. Но бледность и неподвижность не оставляли сомнений. Рядом горели сотни свечей, их огоньки отражались в глазах собравшихся — крестьян, выживших горожан, нескольких монахов и даже пары осторожных гвардейцев...

Спустя полчаса вместо тюремного дознавателя в камеру вошла Надежда Клац. Она была в своём чёрном тактическом костюме, без намёка на былую вызывающую эстетику. Её лицо было усталым и серьёзным. Охранник за её спиной захлопнул дверь, оставив их троих наедине — двух старых хищников и одного растерянного юнца. — Фёдор, — кивнула она, её взгляд скользнул по его синякам, затем перешёл на Артёма, замершего в углу. — Надежда, — ответил Карамазов, и в его обращении не было ни прежней холодности, ни вражды...

Тюремная камера пахла сыростью, дезинфекцией и кровью. Фёдор Карамазов сидел на краю голой нарки, его спина, обычно прямая как балка, была слегка сгорблена. Лицо испещрено ссадинами и свежими синяками, один глаз заплыл. На запястьях под робами темнели полосы от наручников и, возможно, верёвок. Дверь скрипнула. Вошла Надежда Клац. Она была без своего парадного мундира, в строгом чёрном деловом костюме, но даже он не мог скрыть её властной осанки. Её взгляд скользнул по его лицу. — Неужели ты дал...