Повседневный быт

Солнце скрывается за холмами. Последний свет ещё лежит на стенах микенской крепости, возвышающейся над домами, мастерскими и складами нижнего поселения. Во дворах заканчивают работу, у дверей зажигают светильники, женщины зовут заигравшихся детей домой. Эрита стоит возле ворот и смотрит на дорогу, спускающуюся между каменными оградами. Ветер шевелит край её длинной юбки, приносит запах дыма и поднимает мелкую пыль. Из дома доносится голос матери, зовущей семью к ужину, но Эрита не отвечает. Она ждёт Этеокла, ушедшего утром к гавани...

Утро в нижнем городе начинается со слез. Не от горя, разумеется, а от обычного соснового дыма. В микенских домах нет окон, а дыра в плоской крыше справляется с вентиляцией неохотно, так что первые полчаса после пробуждения Мади привычно щурится. Первое, что нужно сделать утром — раскопать вчерашнюю золу старым глиняным осколком и найти живой уголек. Если повезет, не придется тратить время на нудную работу с кремнем. Сухая хвоя мгновенно ловит искру, комната наполняется смолистым запахом, и можно идти за водой...

Представьте себе тёплый эгейский вечер. Вы стоите на террасе Кносского дворца где-нибудь в XV веке до нашей эры, любуетесь закатом, подставляя лицо морскому бризу, и вдруг ловите себя на мысли: как же невыносимо хочется сладкого! Самое обычное, понятное каждому из нас желание. Но мир вокруг устроен иначе. До изобретения привычного нам сахарного рафинада — пара тысячелетий. Шоколад спокойно зреет на деревьях другого полушария, о котором здесь никто не подозревает, а сахарный тростник пока ещё мирно растёт в Индии, не собираясь в дальнее путешествие...

В душной, полутемной дворцовой мукольне усадьбы на Итаке стоял плотный, почти осязаемый аромат. Пахло резкой кислинкой бродящей пшеничной закваски, сладковатым дымом сухих оливковых сучьев и пряным, маслянистым духом растертых семян кумина. Горячий ячменный бок лепешки, только что снятой с раскаленного пода, отдавал густым запахом поджаренного зерна, пепла и зеленого, чуть горчащего оливкового масла первого отжима. Помещение жило низким, утробным хрустом — гранит неохотно дробил твердое сухое зерно...

В воздухе стоит удушливый, плотный жар, от которого першило в горле. Пахнет горьким дымом древесного угля, кипящим оливковым маслом и резким, бьющим в нос ароматом растертого кориандра. Под ногами хрустят жесткие стебли дикого шалфея, а шершавые глиняные чаны лоснятся от липкого, темно-зеленого варева. Здесь, прямо под открытым небосводом у глухой стены микенского дворца, кипит изнурительная работа. Огромные бронзовые котлы гудят над огнем, а работницы с силой втирают тяжелыми каменными пестиками семена кумина и фенхеля в шероховатые плиты...