Свеча на сквозняке

1. Андрей Он стоял на балконе и смотрел на закат. Балкон был маленький, в типовой панельной девятиэтажке. Внизу шумели дети, гудела машина, лаяла собака. Но Андрей не слышал их. Он смотрел на солнце и думал о том, что когда-то почти забыл, как выглядит небо. Прошло полгода с обмена. Полгода госпиталей, докладов, комиссий. Он вернулся к жене, обнял дочь – выполнил то, что обещал себе в камере. Но что-то в нём осталось там, под землёй. В руке он держал заготовку – кусок липы. Вспомнил Илью: «Дерево – оно живое. С ним надо на „вы“». Взял нож и сделал первый срез. Нож соскользнул. Андрей выругался, попробовал снова...

Глава 11. Сделка с Аидом Андрея вызвали на следующее утро. Он не успел сделать и глотка баланды. Дверь открылась – на пороге стояли двое новых, молчаливых, в чистой форме. – Тихий? На выход. – Куда его? – спросил Сева. – Не твоё дело. Сидите тихо. Андрей поднялся. Рёбра ещё ныли, но он уже привык к боли. Обернулся на секунду, встретился глазами с дядей Колей. Старик кивнул: «Иди. Мы ждём». Его повели по коридору. Не в допросную – дальше. Потом – лестница вверх. Обычная лестница с выщербленными ступенями, но Андрей чуть не споткнулся от неожиданности. Он забыл, что мир бывает не только горизонтальным...

Илья вернулся из медблока другим. Не внешне – те же бинты, те же синяки. Но что-то в нём переменилось. Он стал спокойнее, словно окончательно понял что-то важное. – Ты как? – спросил Сева. – Жить буду. Луч дремал на коленях у Севы. Вдруг он встрепенулся, приподнял голову, повёл ушами и зашипел. И в этот момент лязгнул засов. На пороге стоял Коротыш. Он был в том мутном, нездоровом возбуждении, которое бывает от безнаказанности. – Ну что, артисты? Это что за крыса? – он ткнул пальцем в котёнка. – Котёнок, – сказал Сева. – Просто котёнок. Он сам пришёл. – Я не разрешал держать животных. – Я от себя отрываю...

Он пришёл на следующий день – или через день; время снова сбилось. Утренняя баланда была выпита, когда за дверью раздались шаги – не грузные, не торопливые, а совсем другие. Сухие, чёткие, как метроном. Засов лязгнул. На пороге стоял человек в гражданском. Хорошие ботинки, тёмные брюки, лёгкая куртка – всё чистое, дорогое. Лицо узкое, с тонкими губами и аккуратной бородкой. Глаза светлые, почти прозрачные. В них не было ни злобы, ни интереса – только оценка. За его спиной стояли двое охранников. Они не входили – ждали, как свита при начальнике. Человек шагнул в камеру. Медленно обвёл взглядом помещение...

Илья лежал на спине и смотрел в потолок. Рёбра болели при каждом вдохе, пальцы распухли так, что кожа лоснилась, лицо превратилось в маску из синяков и запёкшейся крови. Но он смотрел вверх – туда, где в крошечное оконце под потолком иногда пробивался серый, разбавленный свет. Сева сидел рядом, поджав ноги, и гладил Луча. Котёнок подрос – уже не жалобно пищал, а требовательно мяукал. Сева отщипывал крошки от своей порции баланды и кормил его с ладони. Но сегодня он был пуст. Андрей заметил это первым. Сева перестал читать стихи. Днём, когда дядя Коля попросил повторить «Бородино», он только покачал головой и отвернулся к стене...

Илья начал резать на четвёртый день после того, как ему перебили пальцы. Боль не ушла – она поселилась в руках постоянно. Три пальца на правой не сгибались вовсе. На левой указательный и средний распухли так, что кожа лоснилась. Но большой, указательный и средний на правой – те, что уцелели, – он ещё мог сводить в щепоть. Щепку он нашёл в углу, у трещины. Старый ящик из-под снарядов, разбитый в щепу. Кусок был длинный, чуть изогнутый, с одной стороны шершавый, с другой – гладкий, как старая кость. – Для чего? – спросил Сева. – Увидишь. Он работал ночами. Днём было опасно – охранники могли войти в любой момент...