Ильменские зори

Все главы Поезд мчался в ночь. Вагон третьего класса, пропахший махоркой, дегтем и казенным сукном, мерно покачивался на стыках рельсов, и где-то внизу, под полом, монотонно вызванивали колеса: навсегда-навсегда-навсегда. Тусклый фонарь под потолком раскачивался, роняя на лица пассажиров желтые, болезненные блики, и в этом дрожащем свете Машенька смотрела на своего спутника и не узнавала его. Он спал. Впервые за эту бесконечную, страшную, счастливую неделю он спал — по-настоящему, глубоко, без той судорожной полудремы, в которой он провел последние дни...

Все главы После той ночи, когда Машенька просидела до полуночи у чёрной калитки с котомкой в руках и так и не дождалась его, в доме Сушкиных наступило время, которое Иван Аполлонович впоследствии называл про себя «ледниковым периодом». Анна Марковна ходила с таким видом, точно выиграла сражение, но потеряла в нём нечто большее, чем армию, — себя самое. Она почти не разговаривала с дочерью, ограничиваясь сухими, односложными приказаниями: «встань», «сядь», «подай», «ступай». Она не пыталась больше возить Машеньку к Расторгуевым, не заводила разговоров о приданом и свадьбе...

Все главы Воскресенье выдалось такое, каких не было уже много лет: тихое, прозрачное, с высоким, бледно-голубым небом и тем особенным, прощальным светом, какой бывает в конце августа, когда лето уже сдалось осени, но ещё не хочет уходить окончательно. Ильмень лежал зеркальный, неподвижный, и кресты Софии отражались в его воде так чётко, точно под гладью озера был ещё один собор, ещё один Новгород, ещё одна жизнь — тихая, вечная, нерушимая. Машенька проснулась на заре. Она не спала почти всю ночь — лежала с открытыми глазами, перебирая чётки, доставшиеся от бабушки, и шептала молитвы...

Все главы После той грозовой ночи в доме Сушкиных воцарилось странное, тягостное затишье. Анна Марковна ходила по комнатам неслышной, но грозовой тучей, исподлобья наблюдая за дочерью и не находя в ней ничего, к чему можно было бы придраться. Машенька была безукоризненно покорна: вовремя вставала, вовремя садилась за рукоделие, вовремя опускала глаза при упоминании Расторгуевых. Она не спорила, не перечила, не капризничала — и в этой её покорности крылось нечто столь чудовищное, столь противоестественное, что Анна Марковна по ночам переставала дышать от страха...

Все главы День званого вечера выдался на редкость тягостным. С самого утра небо обложило плотными, сизыми тучами, и в воздухе разлилась та особенная, предгрозовая духота, когда даже листья на деревьях замирают в томительном ожидании, птицы умолкают, а собаки, забившись в конуры, жалобно скулят, точно предчувствуя беду. Волхов стал маслянистым, тяжёлым, и вода в нём, обычно тёмно-зелёная, теперь отливала свинцом. Рыбаки не вышли на промысел, купцы раньше обычного закрывали лавки, и по городу разносился...

Все главы Утро после той памятной вечерни выдалось серое, тягучее, точно болотная жижа. Небо обложило свинцовыми тучами, Ильмень насупился, стал неприветлив, и старая крепость, ещё вчера сиявшая на солнце, теперь глядела мрачно, исподлобья, словно предчувствовала недоброе. Волхов катил свои воды темно, тяжело, без всплеска, и рыбаки, глядя на реку, покачивали головами: быть грозе, и не одной. В доме Сушкиных эта гроза уже начиналась. Машенька проснулась рано, ещё до свету, и долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок...