Материн дом.

Через полчаса вещи Петровны были собраны и загружены в ту же грузовую газель, которая привозила кровать с матрасом. Аксинья с Павлом под руки спустили Марью Петровну с мансарды и вывели её на улицу, чтобы усадить к себе в машину. — Ух ты, Аксинья, подожди! На улице сто лет не была, аж голова кружится от свежего воздуха... Вот зря я тебя послушала, уехав из своего дома. Пусть он дряхленький у меня был, зато свой. Сама себе хозяйка, а тут..., — женщина расплакалась, глядя на стоявшего на крыльце сына и его недобро косившуюся жену...

Под осень воздух стал прозрачным — не просто холодным, не просто свежим, а таким чистым, будто его вымыли. Яблоня у крыльца осыпалась донельзя. Плоды, некогда румяные, теперь лежали на земле, вдавленные в грязь, подгнившие, с мятой кожурой, липли к подошвам, будто цеплялись, не пускали. Федор, когда-то обещал собрать урожай, сварить варенье, но обещание так и осталось висеть в воздухе, как и многое другое. Марья Петровна стала просить дочь чаще: — Не уходи пока… посиди ещё… до самого сумрака. И Аксинья сидела...

Павел — муж Аксиньи — давно всё замечал, но не спешил вмешиваться, не лез с упрёками, не требовал объяснений. Он не из тех, кто кричит или обвиняет. Он — из тех, кто смотрит, наблюдает, а лишь потом начинает говорить. Он видел, как Аксинья возвращается — не просто поздно, а после всего: после работы, после двух часов ухода за матерью. И тогда Павел понимал: дочь не просто помогает матери. Она тащит на себе две жизни — и свою, и чужую. В один из таких вечеров, когда Аксинья, едва переступив порог, сняла куртку и направилась на кухню, Павел уже был там...

Марья Петровна ступала медленно, цеплялась за перила, ставила ногу с осторожностью, будто боялась провалиться. Каждый шаг давался с усилием. Скрипела ступенька — и она вздрагивала. И в этот момент Аксинье что-то кольнуло — не в сердце, а чуть сбоку, под рёбрами, как укол совести. — Зачем? — промелькнула мысль. — Зачем её сюда? — Возрастная женщина, с больной спиной, с коленями, которые ноют при каждом движении, — и вот такая лестница? И вдруг в голове Аксиньи всплыло: а вдруг это не забота? А вдруг...

На следующий день после визита к матери в новом доме, когда ещё в воздухе висело это странное, почти непривычное чувство — будто сбылось невозможное, — Аксинья сидела за кухонным столом, пила чай и смотрела, как солнце медленно ползёт по подоконнику. Ребёнок спал, Павел ушёл на работу, а мысли её кружили, как осенние листья в воронке. И тут раздался звонок. — Аксюш, ну ты как? — спросил брат Федор. Голос его был тёплый, но в нём чувствовалась настороженная надежда. — Ты ведь сейчас в декрете, ты и так с мамой сидишь постоянно...

Снег в ту зиму падал устало, почти невесомо, будто сама зима уже выдохлась ближе к середине, и в её силах оставалось лишь безвольно сыпать тяжёлыми хлопьями, которые медленно оседали на крыше, на чердаке, на брёвнах, пропитанных временем и дождями, так и оставленных без отделки, будто дом сам по себе был памятником выживанию. Дом Марьи Петровны тихо трещал от мороза, будто старый человек, которому больно двигаться, щели между венцами свистели на ветру, пропуская внутрь ледяное дыхание ночи, а сквозняк,...