Баба Дуня

Марат проснулся оттого, что не мог вдохнуть. Воздух стоял в горле пробкой и не шёл ни туда, ни обратно. Он сел на край кровати, упёрся ладонями в колени и считал до пяти, пока горло не отпустило. Так повторялось четвёртую ночь подряд. Врачи ничего не нашли. Снимки чистые, сердце как у молодого, в карточке написали «нервное» и посоветовали отпуск. Марат вышел в прихожую, зажёг свет и посмотрел на свою рабочую куртку. Брезентовая, выгоревшая до серого, с заплатой на локте и оторванной петлёй у ворота...

Свадебное платье висело на дверце шкафа уже вторую неделю. Олеся каждое утро открывала глаза и первым делом смотрела на него. Потом закрывала и лежала ещё час, потому что не хватало сил встать. На тумбочке рядом с кроватью стояли пяльцы. Незаконченный рушник, узор мелкий, плотный, красный с чёрным. Олеся вышивала каждый вечер, даже когда пальцы немели. До свадьбы оставалось пять дней. Вера приехала к сестре в среду. Позвонила трижды. Дверь открылась не сразу. Олеся стояла в проёме, держась за косяк...

Миша стоял посреди гостиной и слушал тишину. Полчаса назад здесь смеялись восемь человек. Теперь — пустые стаканы на столе, недопитый чай, окурок на балконе. И открытый ящик комода, где утром ещё лежал плотный бумажный свёрток. Пальцы похолодели быстрее, чем он успел испугаться. Мать с юности перевязывала крупные суммы алой нитью. Не банковской резинкой, а именно нитью, три оборота и узел — так делала когда-то её собственная мать, и Марина не стала спорить с привычкой, просто унаследовала её вместе с прабабкиным сервизом и страхом одалживать деньги...

Телефон лежал экраном вниз, у самой стены, где кончался танцпол и начинался липкий от пива бетон. Трещина шла наискось через весь экран, от угла до угла. Кирилл поднял его первым. Музыка гремела так, что говорить приходилось в ухо. Кирилл повертел телефон, нажал кнопку. Экран вспыхнул: парень лет двадцати, светловолосый, в серой куртке. Смотрел в камеру, не улыбался. — Чей-то, — сказал Глеб. — Отнеси на бар, пусть объявят. — Подождём. Хозяин сам подойдёт. — А если не подойдёт? — Значит, не судьба...

Красная нить торчала из подола крестильной рубашки. Без единого узла. Раиса хранила эту рубашку двадцать шесть лет, доставала раз в год, на Данилов день рождения, и ни разу нити не видела. А в то утро увидела. И почему-то не смогла отвести взгляд. Данилу в ту ночь снова приснился тот же сон. Он не рассказывал матери подробностей, только сидел за столом бледный, гонял ложкой остывшую кашу и молчал. Захар, муж, тоже не завтракал. Стоял у окна спиной к жене, курил, хотя бросил десять лет назад. Раисе снилось то же самое...

Алексей третий вечер подряд считал шаги от двери до окна. Восемнадцать. Он никогда раньше этого не делал, потому что дома почти не бывал один. Три месяца назад у него было всё. Теперь не осталось почти ничего. Он любил стучать перстнем по бокалу. Тяжёлый, с тёмным камнем, подарок отца после первой крупной сделки. Стук получался звонкий, гости на него оборачивались, а Алексей улыбался и ничего не объяснял. Ему нравилось, что все смотрят. Он вообще любил, когда на него смотрят. Новую машину показывал прежде, чем сказать «привет»...