Бывший риелтор.

Она смотрела на меня сорок секунд. Я считала. Сорок лет я была для неё почти родным человеком: приходила на дни рождения, дарила подарки, слушала её детские обиды и подростковые истерики. А теперь она стояла передо мной с перекошенным лицом и требовала отдать то, что принадлежало мне по праву памяти. Мы сидели на кухне в квартире Валентины. Той самой квартире, где я провела сотни вечеров, пока мы пили чай и обсуждали всё на свете. Теперь здесь пахло чужими духами и раздражением. Марина разложила передо мной бумаги: завещание, документы на квартиру, опись имущества...

Звонок раздался в тот самый момент, когда я устроилась на кухне с чашкой горячего чая. Я вздохнула, отложила бордовый блокнот и пошла открывать. На пороге стояла Галина Ивановна, моя соседка с шестого этажа. Она прижимала к груди старую картонную коробку из-под обуви, перевязанную бельевой резинкой. Пальцы у неё дрожали, а лицо было бледным, словно она увидела привидение. – Вера Николаевна, – тихо сказала она, и я сразу поняла: что-то случилось. – Можно к вам? Вы же раньше с документами работали...

Разговор случился в воскресенье, когда сын заехал на обед. Я поставила на стол свой фирменный борщ – тот самый, который Денис когда-то уплетал за обе щёки. Только-только разлила по тарелкам, когда он вдруг спросил, лениво помешивая сметану: – Мам, а ты чем вообще сейчас занимаешься? Я вытерла руки о фартук, села рядом и сказала, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и буднично: – Я записалась на курсы. Буду учиться на оценщика антиквариата. Ложка замерла в воздухе. Денис уставился на меня так, будто я сообщила, что собираюсь лететь на Марс...

Звонок раздался в четверг, в десять утра. На пороге стояла свекровь – с одним чемоданом, дорожной сумкой через плечо и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. – Ну, показывай, где тут у вас можно развернуться, – заявила она с порога, даже не поздоровавшись. От неё пахло мокрой шерстью и какими-то дешёвыми духами с резким цветочным запахом. Я открыла рот, чтобы спросить, почему она не предупредила, но Раиса Трофимовна уже вошла в прихожую, оставляя на паркете мокрые следы. Она осмотрелась, потрогала вешалку, зачем-то постучала костяшками пальцев по стене...

Я не сразу узнала её. Женщина подошла ко мне в парке, когда я кормила голубей. Она назвала меня по имени-отчеству и улыбнулась той самой улыбкой, которую я помнила двадцать лет. – Вера Николаевна, – сказала она. – Неужели не узнаёте? Я вгляделась в её лицо. Морщинки у глаз, седина на висках, простое серое пальто, накинутое на плечи. Что-то знакомое дрогнуло в её чертах, но память никак не могла ухватиться за ниточку. Я привыкла запоминать людей, с которыми работала: за годы риелторской практики через меня прошли сотни лиц...

Плач я услышала ещё на лестничной площадке – тихий, сдавленный, какой бывает, когда человек старается справиться сам, но уже не может. Он доносился из-за неплотно прикрытой двери квартиры напротив. Я знала эту дверь много лет: за ней жила Антонина Сергеевна, моя соседка. После смерти мужа пять лет назад она осталась одна, и единственной её радостью был сын Максим. Он часто навещал её. Когда Максим женился, Антонина Сергеевна призналась мне во дворе, что теперь в её большой трёшке снова будет шумно и весело, снова будет семья...