Забытые катастрофы

Утро 17 августа 1977 года в подмосковном Пушкино выдалось на редкость душным и суетливым. Железнодорожная станция, расположенная к северо-востоку от столицы, гудела от множества голосов и шагов. Дачники спешили вернуться домой после выходных, а жители окрестных поселков ехали в Москву за покупками к началу учебного года. Платформы были переполнены людьми, ожидающими своих поездов. Воздух был напоен запахом раскаленного металла, пыли и спелых фруктов из тяжелых сумок. Около одиннадцати часов утра пешеходный мост над путями превратился в настоящую ловушку...

На всех входах появились таблички без текста, только белый треугольник на черном фоне. Эта символика не принадлежала ни одному известному в то время ведомству. Ни железнодорожники, ни строители, ни связисты ее не признали. С приходом первых морозов на станции начались сбои техники. Выходили из строя дизельные генераторы, нарушалась синхронизация автоматических систем. В некоторых участках временно исчезала тяга. Составы не могли пройти подъемы, хотя расчетная мощность локомотивов это допускала. При этом на контрольных отметках было все в пределах нормы...

В восточной части Иркутской области, зажатая между северными отрогами Станового хребта и Болотистой котловиной, лежала одна из самых труднодоступных зон будущей Байкало-Амурской магистрали. Эта местность не значилась ни в туристических справочниках, ни в путеводителях. На довоенных картах здесь были лишь зыбкие пятна тайги, нерасшифрованные топонимы и условные линии водоразделов. Работы начались здесь значительно раньше, чем предполагалось официальным проектом. Весной 1937 года, в сопровождении небольших караванов на упряжных лошадях, сюда прибыли группы заключенных и инженерных специалистов...

Через несколько дней после прибытия комиссии Леонида вызвали в отдельный кабинет на нижних этажах башни. Помещение было небольшим, с низким потолком и запахом сырой краски. Стол стоял у стены, на нем лежала папка с бумагами, рядом — стеклянный стакан с водой. В комнате находились двое. Один в штатском костюме темного цвета, другой — сухощавый мужчина в очках, который держался особняком и казался скорее ученым, чем чиновником. Леониду предложили сесть. Сначала задавали обычные вопросы: когда он принимал смену, какие действия выполнял при профилактике, кто находился рядом...

Останкинская башня той осенью возвышалась над городом, словно гигантская неподвижная свеча, устремленная в серое московское небо. Снизу она казалась невозможной: слишком тонкой для такой высоты, слишком хрупкой, чтобы удерживать на себе сотни тонн стали, кабелей и аппаратуры. Но для инженера Леонида Волкова это было всего лишь место работы. Каждое утро он проходил через вахту, отмечался в журнале и поднимался к аппаратным, где гудели вентиляторы и пахло нагретым металлом. В коридорах было тепло и сухо; ровный электрический гул сопровождал его шаги...

Всю следующую ночь «Волги» стояли неподвижно, как черные тени. Их стекла отражали огни костров, но за отражением не угадывалось ничего. Вертолет тоже не улетел. Казалось, что лагерь окружен невидимым кольцом, из которого невозможно выйти. Алексей записал в дневнике последние слова перед тем, как погасить лампу: «Мы ждали ответы из Москвы. Ответ пришел не на бумаге. Он пришел в виде людей, которые не носят имен. Теперь мы живем по их правилам». Первого июля 1975 года над лагерем опустилась новая тишина...