По ту сторону Версаля

В мастерской месье Дюбуа пахло лимонным маслом и чем-то светлым — будто сам день захаживал сюда отдохнуть. На полках лежали изящные футляры, в которых покоились камни с характером — надменные рубины, задумчивые сапфиры и хрупкие, как весенний лёд, алмазы. Месье Дюбуа был человеком редкой честности: умел различать блеск богатства и блеск ума, и предпочитал второе. Он говорил: — Камень можно огранить. Совесть — нет. Его дочь, Алин, была его гордостью — и тревогой. Умна, воспитана, скромна без жеманства, красива без старания...

Если бы у глупости была униформа, она бы состояла из кружевной манишки и самодовольной улыбки. В Сен-Сире в ней ходил месье Леблан — наследник, сердцеед и, по совместительству, катастрофа. Он унаследовал от дядюшки трактир «Три петуха», где раньше шум стоял от потолка и до утра, а теперь звенели только долги и похмелье. Леблан не разбирался ни в счётах, ни в кастрюлях, но обладал редким талантом: тратить быстрее, чем остывает суп. К моменту, когда вино закончилось, а кредиторы начали стучать в окна, он решил спасти положение старым добрым способом — женитьбой...

Сен-Сир снова просыпался с запахом хлеба, мокрой травы и чужих разговоров. На самом краю городка, где начинались поля и заканчивались сплетни, жила Мари Лафльор — травница. Не ведьма, не лекарка — просто женщина, у которой всё в жизни лечилось травами: и простуда, и тоска, и мужская глупость. Её домик стоял под вязом, крыша — покрытая мхом, сад — в кажущемся беспорядке, но с гармонией, понятной только хозяйке. На верёвках сушились пучки мяты, зверобоя и лаванды, а у окна, как кот на посту, висел синий стеклянный пузырёк — «от дурного глаза», говорила Мари, хотя скорее — для красоты...

В Сен-Сире, если кто и знал, на чём держится мир, то это был месье Дюваль, сапожник. Он считал, что счастье человека начинается с каблука: криво пойдёшь — и жизнь перекосит. Мастерская его стояла у самой площади, пахла кожей, воском и мужской гордостью. Дюваль был человек упрямый, с усами, которые жили отдельно и явно гордились собой. Он шил для всех — от прачек до нотариусов, но сам ходил в старых ботинках с дыркой на левом носке. Говорил: — Обувь надо испытывать временем, а не рекламой. Женой его была мадам Дюваль, спокойная дама с характером, как у толстого ремня — гнётся, но не рвётся...

В Сен-Сире даже ветер был со вкусом мыла и накрахмаленного белья. Часть городка жила стежками и складками — швеи, кружевницы, портные. Каждый дом — маленький Версаль на земле, только без золота и фаворитов. Посреди улицы с веселым названием Rue des Fils d’Argent — «Серебряная нить» — жила Жанна Леру, швея, которую иголка слушалась лучше, чем люди. Она могла зашить дыру в камзоле так, что и совесть не заметит. А ещё — подколоть словом не хуже булавки. Её лавка пахла отутюженным льном, травами и терпением...

В Сен-Сире пахло воском, травами и терпением. Дома стояли низкие, крыши проваливались, а окна смотрели на мир с усталым любопытством. На окраине, при монастыре Святой Урсулы, жила Луиза Моро — свечница. Она с детства умела топить воск до нужной густоты, замешивать лаванду для запаха и резать фитиль так ровно, будто каждую свечу делала для ангела. На деле — делала для Версаля. Дворец заказывал у монастыря свечи для капеллы. Каждую неделю из Версаля приезжал курьер, забирал ящики и увозил их туда, где золото плавилось от света, а свечи сгорали быстрее, чем молитвы...