Рассказы про диких животных

Когда Родион увидел на обочине старика, тот не махал руками и не пытался выбежать под фары. Он стоял на коленях, заслоняя телом большого серого волка, а ветер трепал на нём телогрейку так, словно хотел сорвать её вместе с человеком. Родион ехал из Костромы в Галич на пустом эвакуаторе. В кузове пахло мокрым железом, в рации сердито потрескивал диспетчер, а перед глазами тянулась белая дорога, на которой разметка исчезла ещё час назад. Он знал правило: зимой ночью не останавливаются. У знакомого водителя одна такая остановка кончилась разбитым стеклом и пропавшей выручкой...

При тридцати восьми градусах мороза к двери мастерской не стучат — в такую ночь даже собаки прячут носы под хвост. Но кто-то три раза провёл когтями по железу, а потом у порога тонко пискнул детёныш. Семён Никифорович не сразу поднялся с табурета. Он сидел у печки, латал ремень для старого мотоблока и слушал, как ветер бьёт по дощатой стене. За окном не было ни дороги, ни забора, только белая круговерть; фонарь на крыльце висел в ней мутной точкой. Лада поставила на плитку чайник и сказала, не оборачиваясь: — Не ходи один...

Волк не отходил от Родиона Андреевича уже третий час. Подхватит зубами край его ватной куртки, дёрнет и сделает десять шагов к старой плотине, потом обернётся, подождёт. Инспектор заповедного участка сперва отмахивался, но зверь снова вставал перед ним, перегораживая тропу широкими серыми плечами. К полудню в сапогах хлюпала вода, а рация молчала между ельниками. Апрель в этих местах всегда приходил грязным, с талым снегом по колено и ледяным ветром от реки. Родион уже знал этого волка: два года назад видел его на фотоловушке, с белой полосой под шеей...

Савелий Круглов шёл к старой насыпи проверить фотоловушку, когда за ельником хрипло и зло заскрежетало железо. Конец апреля в их северном районе всегда был обманчивым: у дороги уже чернела земля, а в низинах снег держался плотными серыми пластами, ночью схватывался коркой и до полудня не отпускал. Савелий остановился, снял с плеча рюкзак и прислушался. Сначала показалось, что где-то бьётся в сучьях подраненная косуля, но потом из чащи донёсся низкий рык, сорванный болью, и он понял: зверь крупный, живой и зажатый...

Егерь шёл по северной просеке ещё до рассвета, когда снег под лыжами держался крепко и лес казался вырезанным из холодного стекла. В такие утра каждый звук был на виду: сухой щелчок ветки, тяжёлый взмах крыльев над ельником, далёкий скрип стволов, трущихся друг о друга. Степан Романович знал этот участок не по карте, а ногами. Знал, где под настом начинается ручей, где лось обычно срезает путь к молодым осинам, где старые промысловые тропы до сих пор пересекают звериные ходы, хотя людей там не бывало годами...