Код русского писателя

В Музее памяти Марины Цветаевой в Елабуге — возможно, самом пронзительном литературном месте, на самом краю истории нашей культуры, — хранится крошечная записная книжка с бурбонскими лилиями на обложке. На последней странице единственное слово: «Мордовия». Это не география и не название республики. Это последний невысказанный крик, вырывающийся, когда кричать уже невозможно. Крик отчаяния по замордованной женщине и замордованной эпохе, уместившийся в восемь букв. Книжечку эту Цветаева купила в Париже, очевидно, для стихов, но с собой в эвакуацию взяла именно её...

Тираж был шестьсот пятьдесят экземпляров. Вот и весь бунт. Хватило, чтобы напугать империю так, что она ответила единственно доступным ей языком — языком плахи, смягчённой до Сибири. Александр Николаевич Радищев напечатал книгу в собственной домашней типографии в мае 1790 года, успел продать два десятка экземпляров через лавку книготорговца Зотова в Гостином дворе. Едва начал подсыхать переплётный клей, как по столице уже летела весть: государыня прочла и назвала автора «бунтовщиком хуже Пугачёва»...

«Утрачена связь времён, связь культур — преемственность разрублена, и наша задача восстановить, связать концы этой нити». Варлам Шаламов писал это, вытаскивая из небытия дело жизни расстрелянного критика Александра Воронского. Связь не восстанавливается сама. Её сшивают руками. После выхода «Руслана и Людмилы» (1820) Василий Жуковский дарит двадцатиоднолетнему Пушкину гравюру со своим портретом. На полях выведена фраза: «Победителю-ученику от побеждённого учителя». Первый поэт империи, переводчик Шиллера, наставник наследника престола кланяется вчерашнему лицеисту...

В русском языке одно слово упрямо отказывается решить, о чём оно: об избирательном участке или о кладбище. «Урна» — и куда бросают бюллетень, и куда ссыпают прах. Голос и безмолвие, воля живого и тлен мёртвого — в одном сосуде, под одним словом. Задумайтесь, прежде чем счесть это игрой языка: возможно, это самая точная формула того, как писатель обменивает конечность дней на бесконечность текста. Имя Адама переводится как «красный», по цвету глины, из которой лепили первого человека. Глина эта — и есть прах, из которого вышли и которым обернёмся...

8 января 1815 года в Царскосельском лицее проходил переводной экзамен. В зале сидел старик — грузный, глухой уже, в старомодном парике — и слушал, как читают стихи лицеисты. Когда очередь дошла до рыжего кудрявого мальчика, читавшего «Воспоминания в Царском Селе», старик вдруг встал с кресла, шагнул вперёд и обнял его. Гавриил Романович Державин, живой классик, автор «Фелицы» и «Бога», обнимал пятнадцатилетнего Александра Пушкина. Свидетели вспоминали потом, что старик хотел расцеловать мальчика, но тот в смятении убежал...

В 1720 году Пётр подписал указ: книги, напечатанные без ведома духовного начальства, подлежали изъятию и сожжению, а печатник, буде найдётся упрямый, — суду. Через двести с лишним лет, в 1966-м, за прозу, переправленную на Запад под чужими именами, Синявский и Даниэль получили лагерный срок — семь лет и пять. Между этими датами — два с половиной века, разные цари и разные вожди, но одна и та же оторопь власти перед листом бумаги, покрытым буквами. Спрашивается: чего они все так испугались? Ведь чтение — занятие тихое, сидячее, на вид совершенно безопасное для государства...