Понемногу обо всём. Мысли в слух. Elena ∞ K.

У каждой семьи есть своя забытая география. Она не на картах, не в альбомах с фотографиями, не в документах, которые хранят годами. Она прячется на самом дне старой коробки, под слоем тишины и пыли. Там, где время не бежит, а оседает. И становится стражем последней тайны. В моей семье такой тайной оказался старый ёлочный шар. Потёртый, тусклый, с глубокой царапиной на боку. Рядом с ним на ёлке висели новые, блестящие, правильные. А он просто лежал в коробке и ждал. Я и сама не знала — чего. А потом...

Иногда мне кажется, что творчество — это просто дыхание. Ты не решаешь: «А не вдохнуть ли мне сейчас?» Ты просто дышишь. Потому что иначе никак. С созданием — так же. Мы не выбираем, творить или нет. Мы выбираем только: позволить этому идти или зажимать, прятать, откладывать. А оно всё равно идёт. Сквозь усталость, сквозь сомнения, сквозь «да кому это нужно». Я не знаю, откуда это берётся. Из какого такого «источника». Но знаю, что когда я пишу — мне легче дышать. Когда не пишу — задыхаюсь. И это не метафора...

Есть музыка, которая не начинается — она уже звучала до нас. Мы просто входим в неё, как входят в зал, где только что закончился чей-то танец. Воздух ещё хранит движение, свет ещё лежит на паркете, и где-то между отражениями в зеркалах бродят те, кто танцевал здесь задолго до нас. Этот вальс родился не из мелодии. Он родился из тишины, из паузы между двумя шагами, из того самого мгновения, когда музыка уже отзвучала, а чувства ещё не улеглись. Зимний свет за окном — как вздох. Как письмо, которое не дошло...

Жили-были четыре сестры. Четыре женщины, четыре судьбы, четыре лица одной бесконечности. Звали их просто — Зима → Весна → Лето → Осень. Ни фамилий, ни отчеств — зачем? Их и так всякий знал. Любили, ждали, бранили, проклинали, а без них — никак. У каждой сестры было по три сына. Двенадцать мужчин- мальчиков. Двенадцать характеров. Двенадцать ветров, которые носились по свету, путали следы, ссорились, мирились, а в трудный час возвращались к матерям. К кому ж ещё? ❄️ ЗИМА И ЕЁ СЫНОВЬЯ Старшая сестра, Зима, была женщиной строгой, даже суровой...

В канун Нового года в нашей квартире пахло ёлкой и мандаринами. Мой супруг-дед Адам, с его седой бородой и такими добрыми глазами, что в них хотелось смотреть бесконечно, сражался со старой гирляндой — она то гасла, то загоралась снова, будто специально его дразнила. А наши внуки, рядом, на полу: Салим, которому уже одиннадцать, с его вечно взъерошенными светлыми кудрями, и серьёзный Адам — ему девять, и он смотрит на мир так, будто уже всё про него понял. Они строили башню. Кубик к кубику. Дело важное, не для взрослых...

Ночь покаяния Она не помнила, как дошла до этих стен. Ноги сами принесли — туда, где темнота была плотнее, где фонари не горели, где только луна, равнодушная и старая, поливала холодным светом каменные своды. Монастырь спал. Или не спал — молился. Она не знала. Ей не было дела до тех, кто внутри. Она пришла к себе. Ворота оказались не заперты. Странно. Или закономерно? В такую ночь, когда даже собаки не лают, когда ветер замер, боясь пошевелиться, двери должны быть открыты. Для таких, как она. Для тех, кому некуда больше идти...