Истории с кухни

– Это что у вас? – спросил врач скорой и поднял к свету мою таблетницу. Я лежала на диване с мокрым полотенцем на лбу. Началось всё с утра: затылок налился тяжестью, потом зашумело в ушах, как в морской раковине, потом перед глазами поплыли серые мушки. Я думала, это погода, в окно хлестал дождь со снегом. Выпила чаю с мятой, полежала. К обеду стало хуже. Голова гудела так, будто внутри работал перфоратор. Тонометр на столе показал двести на сто десять, и я сама вызвала скорую, потому что руки уже немели...

– Мам, ну заплати ты, – сказала дочь Лада в трубку и вздохнула так, будто это я ей задолжала. – Ты же бабушка. У Назара откуда деньги? Он студент. Я сидела на кухне перед ноутбуком. На экране был открыт мой личный кабинет на Госуслугах, раздел «Штрафы». Одиннадцать штук за три недели. Все с камер. Все на мою машину, серебристый «Логан», который стоит под окном. Превышение скорости – семь раз. Проезд на красный – два раза. Остановка на трамвайных путях. И один, самый большой, за выезд на встречную полосу на мосту через Каму, пять тысяч рублей...

– Доктор, вы мне объясняйте, – сказал сын Стас и подвинул свой стул ближе к столу врача, загородив меня плечом. – Мама всё равно ничего не поймёт. Я плачу, я и решаю. В кабинете пахло спиртом и чем-то сладковатым, лекарственным, гудел аппарат на столе. Окулист, молодая женщина в белом халате, с собранными в пучок волосами, посмотрела на него, потом на меня. Потом снова на него. И кивнула. Повернула к Стасу монитор с какими-то снимками моего глаза и начала говорить ему: про помутнение хрусталика, про стадию, про варианты линз...

– Мама, ты что придумала? – дочь Инесса даже перестала резать хлеб. – Собаку? В шестьдесят пять? Она же тебя переживёт! И куда её потом? Мне? У меня аллергия на шерсть и съёмная квартира. Я молча положила перед ней на стол телефон. На экране была фотография из приюта: рыжая дворняга с седой мордой и одним ухом, которое стояло, и другим, которое висело. Глаза у неё были карие, внимательные, как у старой учительницы. – Её зовут Пенка, – сказала я. – Ей восемь лет. По собачьим меркам мы с ней ровесницы...