SMA | Между строк

Круги Ада Ты думаешь, ад — это пламя и крик, Смола, сковородки и черти с рогами? О нет. Он внутри, он в тебя же проник, Он шепчет ночами твоими же снами. Ад — это лестница вниз, не наверх, Круг за кругом — всё глубже, всё тише. Там вместо проклятий звучит тихий смех, И ты понимаешь: здесь всё — не для нищих, Здесь каждый — должник и кредитор в одном, Здесь судьи в цепях, а убийцы на воле. Ты спросишь: за что? А тебе — о былом, О той, что не встретил, о той, что не понял, о той, что оставил, о той, что не поднял, О слове, что в горле застряло как камень, О том, кто просил, а ты гордо ответил отказом, О слёзах чужих, что сочтёшь пустяками, О материнском молчании в трубке, О друге, проданном за медный грош, О нежности, втоптанной в чёрные ступки, О том, что посеял, а после не жнёшь. Ад — это зеркало в полный твой рост, Где нету прикрас, только суть без оправы. Там правда звучит как гвоздями по доскам, И каждый твой грех обретает октавы. Первый круг — Лимб: неприкаянный свет, Там души скользят, не крещённые словом. Их грех — не убийство, не подлость, не бред, А просто безверье под вечным покровом. Второй круг — Похоть: там ветер кружит, Терзает тела, что любовь заменили на страсть, Там шепчут уста, что хотели любить, Но выбрали плоть и упали в ненастье. Третий круг — Чревоугодье: грязь и дожди, Там те, кто объелся, лежат под ногами, Кто брюху служил, не поднявши вожжи, Кто золото тратил на пир со слугами. Четвёртый — для жадных, их ноша — мешки, Они их толкают, грызут зубами, Кто в жизни копил, тот в смерти — в тиски, Кто брал — у того забирают веками. Пятый круг — Гнев: там болото и смрад, Дерутся в грязи, разрывая друг друга, Кто в ярости жил, тот стократно проклят, И вечность глотает их с воем упруго. Шестой — Еретики: в огненных башнях, Те, кто учил, что душа умирает. Седьмой — Насильники: в кипящей крови, Тираны, убийцы, кто плоть истязает. Восьмой — для лжецов: десять рвов, сто огней, Для льстецов и взяточников, колдунов, Для торговцев святым и лихих сводников, Для предателей слова и прочих грехов. Девятый круг — холод, не пламя, а лёд, Там, где предательство веры и братства, Где каждый вмерзает и вечности ждёт, Где даже слеза не посмеет сорваться. Там, в центре, сам Люцифер — не в огне, а во льду, Три пасти жуют нечестивцев навечно. Он плачет, и слёзы текут по лицу, Застывая корой бесконечно. Ад — это выбор, не точка в конце, Ад — это то, что ты сам себе вырыл. Ад — это память о первом гонце, Которого совесть к тебе посылала, а ты не услышал, забыл. Ад — это лестница вниз без перил, Ад — это Бог, о котором забыли, Которого звали, но ты не открыл, Которого ждали, но мы не любили. И в самом конце, у последней черты, Когда все круги сосчитаешь, Ты вспомнишь слова из кромешной тщеты, Которые сам повторяешь: «Я мог бы иначе, я мог бы успеть, Я мог бы простить, я мог бы остаться». Но ад — это вечность, где незачем петь, Где незачем больше бояться. Где каждый твой выбор — как новая дверь, Ведущая вниз, а не к свету. Где всё, что ты сделал — осталось теперь, И нет здесь обратных билетов. Соложеницен М.А.

Вдохновившись тишиной между «да» и «нет», где и рождается настоящая поэзия… Стихотворение То, что есть — не удержать в горсти, То, чего нету — светит маяком. Я учусь себя не обрести, Чтобы вдруг не сделаться врагом. Быть иль не быть — вопрос не про курок, А про утро, кофе и росу. Каждый шаг — не выбор, а пророк, Каждый вздох — монета на весу. Вера — это мост через провал, Где перила — шёпот в темноте. Тот, кто верит, тот не опоздал, Даже если пусто в рюкзаке. Неверие — не холод, а ожог, От которого не убежать вспять. Кто не верил, тот себе не смог Ни простить, ни двери открывать. Всё, что между — воздух и стекло, Пульс вселенной в тоненьком ребре. То, что будет — ветром принесло, То, что было — тлеет в серебре. Я не знаю, в чем сюжет и суть, Но дышу — и в этом весь ответ. Может, истина — не цель, а путь, Может, Бога не было и нет. Но пока строка дрожит в руке, И рассвет крадётся по стене, Я стою на тонком волоске Между «быть» и «не присниться мне». Соложеницен М.А. Иногда самое честное стихотворение — то, которое не знает, о чём оно. Просто дышит между «да» и «нет», и в этом дыхании — всё. А как у вас: вы чаще выбираете «быть» или позволяете себе иногда «не сниться» этому миру? #стихи #поэзия #SMA_поэзия #мысливслух

«Посторонний» вышел в 1942-м и сразу расколол читателей: одни увидели в нём манифест абсурда, другие — диагноз бесчувственной эпохе. Камю рассказывает историю Мерсо, человека, который не плачет на похоронах матери, убивает араба на пляже — вроде бы без причины, просто потому что пекло солнце, — и на суде получает приговор скорее за своё равнодушие, чем за сам выстрел. Сюжет здесь как будто вторичен. Главное — голос, которым Мерсо описывает мир: ровный, почти физиологический, лишённый привычной эмоциональной окраски. Он фиксирует жару, свет, вкус кофе с молоком, но не впускает внутрь ни раскаяния, ни скорби, ни надежды. Именно это отсутствие «положенных» чувств и делает его чужим среди людей, которые требуют, чтобы горе было разыграно по нотам. Мне запомнилось, как Камю почти незаметно превращает солнце в соучастника убийства: жара давит, свет слепит, и курок спускается словно сам собой — не от злобы, а от перегретого воздуха. Это одна из самых тревожных идей романа: человек может отнять жизнь не из ненависти, а просто потому, что природа в какой-то момент оказалась сильнее его воли. Неочевидная деталь: Мерсо часто сравнивают с Христом — только Христом наоборот. Он тоже принимает смерть почти добровольно, тоже не защищается перед судом, но в отличие от евангельского героя, его жертва ничего не искупает и никого не спасает. Это страдание без смысла, и оттого оно кажется особенно невыносимым. На мой взгляд, «Посторонний» — книга-лакмус. Если вы прочли её в двадцать лет и пожали плечами, перечитайте в сорок: она имеет свойство взрослеть вместе с вами и открываться совершенно иначе. А вы когда-нибудь ловили себя на том, что общество ждёт от вас чувств, которых вы на самом деле не испытываете? #Камю #Посторонний #экзистенциализм #классика #книги #литература #мысливслух #sma_междустрок

«Ариэль» — это не просто фантастика о летающем человеке, это последний роман Александра Беляева, написанный им в 1941 году. Главный герой, юноша по имени Ариэль, после жестоких опытов в тайной индийской школе обретает способность летать, но платит за это одиночеством и становится заложником чужой воли. Кто-то хочет использовать его уникальный дар как оружие, кто-то — как аттракцион для наживы. Даже обретённая свобода не приносит счастья: в мире, где каждый норовит превратить тебя в товар, оставаться собой — настоящий подвиг. Беляев написал этот роман, будучи тяжело больным человеком, прикованным к постели. И Ариэль — словно его заветная мечта о полёте, о том, чтобы вырваться за пределы возможного. Как вы думаете, опасен ли дар, который делает человека слишком заметным?

Гюстав Лебон ещё в конце XIX века предсказал то, что мы наблюдаем каждый день: наступает «эра масс», где толпа становится главной политической силой, а логика и факты отступают перед эмоциями и верой в красивую иллюзию. В своей знаменитой работе «Психология народов и масс» он показал, что в толпе человек теряет ответственность, заражается общими чувствами и легко поддаётся внушению, а её лидер управляет не рассудком, а обещанием чуда. Это чтение не для отдыха, а для тех, кто не хочет быть бессловесной жертвой чужих манипуляций. Лебон дал ключ к пониманию того, как рождаются революции, работают реклама и пиар-технологии, а его идеи стали настольным руководством для политиков и маркетологов по всему миру. Спорные взгляды автора (чего стоит его разделение на «высшие» и «низшие» расы) не отменяют главного: механизмы управления толпой за 100 лет почти не изменились. А вы замечали на себе, как в толпе или под воздействием яркого лозунга меняется собственное восприятие реальности?

Мы рождены быть настоящими, Не манекенами для витрин. С морщинами, с дождём хрустящими, Без масок, спущенных до спин. Не идеальными — живыми, С разбитым сердцем на замке. С ошибкой, ставшей за плечами, С огнём, что тлеет в кулаке. А идеал — он из картона, Его склеил чужой эфир. В нём нет ни пота, ни знака, Он — пластиковый, пустой кумир. Реальность — это падать в грязь, Вставать, хромая, улыбаться. Не прятать слёзы, не бояться, Что кто-то скажет: «Ты не сдался» — Нет, кто-то скажет: «Ты не сдался?» — Пусть даже голос оборвался. Реальность — это быть нелепым, Но честным, как последний вздох. Не до блеска — до трещин слепых, Не до фальши — до слов, что в лоб. Мы рождены не для обложки, Не для ретуши и вранья. Для дрожи, для пустой ладошки, Для «я устал» и «это я». Идеал умрёт первым, Задохнётся в своей красе. А реальный выживет — нервный, Со шрамами, но при себе. Соложеницен М.А