Я не помню, как звали моего прадеда. Признаюсь честно, без литературных кружев. Неделю назад я сел писать новый рассказ и поймал себя на том, что не могу вспомнить имя собственного прадеда. Отца бабки. Человека, чья кровь течёт во мне прямо сейчас, пока я набираю эти строки. Я знал его не лучше, чем прохожего на улице. И тогда я спросил себя: а что я вообще помню из рода? Бабкины песни? Запах хаты? Слово «шашка», которое дед произносил так, как другие произносят «икона»? Оказалось — почти ничего. И не я один такой. Мы все такие. Мы звоним бабкам дважды в год по пять минут. Мы не спрашиваем. Мы успеваем жить. А потом хата пустеет — и спросить уже некого. Из этого стыда и родился «Порог». Это роман о человеке, который забыл свой род. Прораб из Краснодара, Данила Громов, приезжает в Тамань хоронить бабку и находит под половицей казачью шашку с нечитаемой надписью. А ночью земля на пороге двух морей трескается — и он проваливается в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртый год. В станицу, где его узнают. Где его ждали три поколения. Где требуют назвать имя деда — а он не помнит. Я буду писать этот роман здесь, в главах. Понедельник, среда, пятница. Это не рассказ на один вечер. Это поход. Вас пока шестнадцать. Но казачий круг и начинается с малого числа. Ответьте мне в комментариях на один вопрос. Только честно: вы помните, как звали вашего прадеда? Если нет — значит, этот роман я пишу и для вас тоже. Ваш Слав Перов.
Слав Перов - проза и поэзия
Я назвал это стихотворение просто — «Пацаны» Здравствуй, читатель. Сегодня без прозы — только стихи. Написал их о наших парнях, которые сейчас на рубеже, освобождают наши земли от нового фашизма. Без громких слов: они там и так каждый день делают своё дело. ПАЦАНЫ Всем ребятам, кто на рубеже, — освобождающим наши земли от нового фашизма. Война не в сводках и не в криках, Она — в окопе, в блиндаже, Она в натруженных руках И в том, кто на рубеже. Вчера ещё — школы, дворы, гитара, Вчера — материнский свет. Сегодня — окоп и в степи пожары, И «держись, браток» в ответ. Прикрыть товарища — не за медаль, Не ради наград и слов. Их мужество — тихое, как печаль, И крепкое, как любовь. А вечером — строчки от дочки: «Пап, возвращайся домой». Он их перечитывает до ночи И носит любовь с собой. А тем, кто не вернулся, — память, И вечный огонь в сердцах, Их подвиг — как алое знамя, Не погаснет в веках. Поэтому — тихо. Не в парадах. Пусть сердце ведёт свой счёт: По блиндажам, по окопам, по снарядам, По тем, кто домой придёт. Спасибо, что дочитали до конца. Если у вас кто-то сейчас на рубеже — напишите в комментариях. Им там важно знать, что их ждут и ими гордятся. Ваш Слав Перов.
Я не помню, как звали моего прадеда. Признаюсь честно, без литературных кружев. Неделю назад я сел писать новый рассказ и поймал себя на том, что не могу вспомнить имя собственного прадеда. Отца бабки. Человека, чья кровь течёт во мне прямо сейчас, пока я набираю эти строки. Я знал его не лучше, чем прохожего на улице. И тогда я спросил себя: а что я вообще помню из рода? Бабкины песни? Запах хаты? Слово «шашка», которое дед произносил так, как другие произносят «икона»? Оказалось — почти ничего. И не я один такой. Мы все такие. Мы звоним бабкам дважды в год по пять минут. Мы не спрашиваем. Мы успеваем жить. А потом хата пустеет — и спросить уже некого. Из этого стыда и родился «Порог». Это роман о человеке, который забыл свой род. Прораб из Краснодара, Данила Громов, приезжает в Тамань хоронить бабку и находит под половицей казачью шашку с нечитаемой надписью. А ночью земля на пороге двух морей трескается — и он проваливается в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртый год. В станицу, где его узнают. Где его ждали три поколения. Где требуют назвать имя деда — а он не помнит. Я буду писать этот роман здесь, в главах. Понедельник, среда, пятница. Это не рассказ на один вечер. Это поход. Вас пока шестнадцать. Но казачий круг и начинается с малого числа. Ответьте мне в комментариях на один вопрос. Только честно: вы помните, как звали вашего прадеда? Если нет — значит, этот роман я пишу и для вас тоже. Ваш Слав Перов.
Ей предложили снять лиф ради «высокого искусства девяностых». Она скинула туфли и рассмеялась
АЖУРНЫЙ ЛИФ И КИНЕСКОПНЫЙ ЯЩИК Алина застыла перед объективом, воплощая собой саму суть загадочной нимфы из лихих девяностых. До этой минуты путь к заветному подиуму казался ей тернистым, усыпанным не лепестками роз, а смятыми распечатками объявлений...
