Репчатый Лук

Люся смеялась. Она запрокинула голову так, что золотые серьги-капли дрожали в её ушах, и хохотала посреди подсобки моего бутика. Каждый её вздох отзывался во мне звоном, будто кто-то стучал по хрусталю. — Катюш, ну ты даёшь! — выдавила она наконец, вытирая уголок глаза наманикюренным пальцем. — Вернуть? Прямо вот так, деньгами? Ты же богачка. Тебе тётка целый магазин оставила. Делиться надо, понимаешь? Мы же родня. Я стояла с папкой в руках. В ней лежали выписка со счёта, накладные и переписка с поставщиком...

Надя кричала, пока голос не сел до хрипа. — Алла Сергеевна! Алла Сергеевна, я здесь! Лес ответил шорохом ветра в верхушках сосен и далёким стуком дятла. Надя повернулась вокруг себя, и все стволы показались ей одинаковыми, будто кто-то расставил декорации и ушёл со съёмочной площадки. Тропинка, по которой она пришла, растворилась в папоротнике. Под ногами пружинил мох, а в просветах между ветвями небо уже наливалось тяжёлой вечерней синевой. Корзинка на сгибе локтя была чужая, с потёртой ручкой, обмотанной синей изолентой...

Листок в клетку дрожал в руке Зинаиды Петровны. Ровный учительский почерк, строчки с аккуратными пометками: суп, пирожки, компот, вечерняя каша, мультфильмы перед сном. Внизу жирная черта, а под ней итог, обведённый красной ручкой. — Счет за суп и пирожки! — голос свекрови звенел так, словно она объявляла победу. — И за мои труды, Анечка. Я все выходные с твоими детьми просидела, ни минуты не отдохнула. Няни нынче дорого стоят, а я по-родственному, со скидкой. Анна замерла в прихожей, не успев снять куртку...

Дым стелился над нашим забором, и пахло маринованной шейкой так соблазнительно, что у меня на мгновение свело желудок. Именно это меня и добило. Мой мангал, мои шампуры, моя любимая скатерть в клетку на столе под яблоней. И толстая золовка в моём фартуке, которая обернулась ко мне с шампуром в руке и улыбнулась, будто я пришла к ней в гости. Дочь стояла за моей спиной и сжимала мою ладонь. Я чувствовала, как дрожат её пальцы, и как дрожу сама, от ярости, от обиды, от унижения. — Вон отсюда все! — закричала я так, что с яблони сорвалась стайка воробьёв...

— Разве я сказала, что вам тут рады? Алёна не узнала собственный голос. Он прозвучал низко и жёстко, как струна, которую натягивали слишком долго. Стул отлетел назад и ударился о батарею. Виктор замер с вилкой в руке, и кусок мяса медленно сполз с неё обратно в тарелку. Тамара Ивановна, только что с блаженным видом объявившая о своих планах, приоткрыла рот. Над столом повисла тишина, в которой было слышно, как в раковине капает вода. Алёна стояла, вцепившись пальцами в спинку стула, и чувствовала, как колотится сердце...