Разночтения

Меня зовут Николай, мне пятьдесят два года, и последние восемнадцать лет я — кондуктор. Не билетёр, не «человек с сумкой», как меня называют школьники, а именно кондуктор троллейбуса восьмого маршрута. Кольцо у вокзала, кольцо на Рабочем поселке. Каждый день сорок километров по кругу. Многие думают, что моя работа — это просто: иди себе по салону, отрывай бумажки или пикай валидатором. Если бы. Моя работа начинается в 4:30 утра, когда город еще спит мертвецким сном, пахнущим мокрым асфальтом и ночным холодом...

Алеша приехал к бабушке Аглае Петровне в конце мая, когда школьные тетради были сданы, а клей от прошлогоднего гербария еще намертво держался на обложках дневника. Город остался позади — душный, гудящий, пахнущий раскаленным асфальтом и выхлопными газами. Автобус высадил его на пыльной обочине у поворота, где стоял одинокий столб с указателем «Малиновка, 2 км». Деревня встретила его звоном тишины, который изредка нарушало жужжание шмеля, и запахом парного молока. Бабушкина изба была старой, но крепкой, выкрашенной веселой голубой краской...

Запах нагретого солнцем асфальта, креозота и сладкой ваты — этот коктейль навсегда въелся в память пятилетнего Антошки как запах большого приключения. Они с мамой приехали на станцию «Солнечная», чтобы встретить папу из командировки. Поезд должен был прибыть через полчаса. Мама отошла к кассе всего на минутку — спросить про обратные билеты. — Стой здесь, у столба, никуда не уходи, — строго сказала она, поправляя ему панамку. Антошка кивнул изо всех сил. Он стоял, прижимая к груди потертого плюшевого зайца без одного уха, и смотрел на маму во все глаза...

Солнце висело над просекой мутным, белесым пятном. Августовский полдень плавил воздух так, что рельсы вдалеке дрожали маревом, словно были не из стали, а из жидкого олова. Пахло горячей смолой от старых шпал, сухой хвоей и креозотом — этот густой, аптечно-горький запах въедается в кожу железнодорожника навсегда. Бригада стояла у своего ВПО (выправочно-подбивочной-отделочной машины), которую они ласково звали «старушкой». Машина устало пофыркивала остывающим дизелем, выпуская сизые кольца дыма. Впереди,...

Керамическая чашка разлетелась на три неровных осколка, ударившись о стену над самой плинтусом. Осколки брызнули в разные стороны — один закатился под диван, второй остался лежать на паркете, а третий ткнулся носом в ножку старого комода. — Ты просто меня не слышишь! — голос Ирины сорвался на хриплый шепот. Она стояла посреди кухни, сжав кулаки так, что побелели костяшки. На столе остывал нетронутый ужин. — Я тебя прекрасно слышу последние пятнадцать лет, Ира! — Алексей тяжело оперся обеими ладонями о столешницу, словно она была единственным, что удерживало его на ногах...