Просто ТВОЁ

Посреди площади стоит колонна из цельного гранита весом 600 тонн. Она не прикручена, не приклеена и не вбита в землю — держится только собственной тяжестью. Её установили за 1 час 45 минут в 1832 году, и с тех пор она не двинулась ни на миллиметр. Дворцовая площадь в Санкт-Петербурге — одно из тех мест, где понимаешь: слово «грандиозно» придумали именно для этого. Зимний дворец, Александровская колонна, арка Главного штаба — всё это не случайный ансамбль, а продуманный театр власти, который строили больше ста лет...

В Третьяковской галерее, среди сотен живописных полотен, висит фотография. Не репродукция картины, не вспомогательный снимок — а самостоятельное произведение. На нём — император Александр II в парадном мундире генерал-адъютанта Лейб-Казачьего полка, увешанный орденами. Прусский орден «За заслуги», Георгиевский крест, звёзды орденов Андрея Первозванного, Георгия и Владимира. Грудь сверкает наградами. А глаза смотрят в сторону. Не в объектив, не на зрителя — в сторону. И это не случайность. За этим...

Эта картина — прощание. Только ни художник, ни город об этом ещё не знали. 1811 год. Фёдор Яковлевич Алексеев, лучший русский мастер городского пейзажа, пишет вид московского центра: мост через реку Неглинную, Воскресенские ворота с двумя шатровыми башнями, Иверская часовня между проездами, Никольская башня Кремля, кусок Китайгородской стены. Солнечный день. Тёплый золотистый свет. Москвичи идут по мосту, едут кареты, бегают собаки. Обычный день обычного города. Через год этого города не станет. В сентябре 1812-го Наполеон войдёт в Москву — и Москва сгорит...

Этот портрет в Третьяковской галерее знает каждый, кто хоть раз открывал собрание сочинений Чехова: именно он десятилетиями печатается на обложках, в учебниках, на открытках. Строгое лицо, пенсне, белый воротник, галстук, кресло с зелёной бархатной спинкой. Единственный законченный живописный портрет Чехова, выполненный при жизни писателя. И вот что поразительно — сам Чехов его терпеть не мог. Написал сестре: «Что-то есть в нём не моё — и нет чего-то моего». А позже, уже с горькой иронией, добавил: если он стал пессимистом и пишет мрачные рассказы, то виноват в этом его портрет...