Эстетика Эпох

Под палящим солнцем Древнего Египта, в тени пирамид, рождался не просто ритуал ухода за собой — здесь, около трёх тысяч лет до нашей эры, появились первые мастера, для которых волосы стали холстом, а бронзовые лезвия — кистями. Египтяне не просто брились: они совершали священнодействие, а те, кто помогал им в этом, стояли на высокой ступени общественной иерархии. Жара и паразиты заставляли всех — от фараона до последнего земледельца — сбривать волосы наголо. Но ходить совсем без «прически» считалось дурным тоном...

В истории мало найдется парадоксов столь же горьких и величественных одновременно. 1929 год. Планета словно треснула по швам. В Нью-Йорке у ворот фондовой биржи брокеры прыгают из окон, а улицы забиты очередями безработных, стоящих за бесплатной похлебкой. И в тот же самый момент за тысячи километров, в Москве, под бой курантов утверждают первый пятилетний план — дерзкую утопию, обещающую превратить лапотную страну, всё ещё жившую сохой и бороной, в титана из стали и бетона. Это не простое совпадение дат...

Репортаж из прошлого, которое до сих пор держит нас за горло. Мир, каким он был до 24 октября 1929 года, напоминал гигантский, опьяневший от джаза и шампанского бал. Десятилетие, вошедшее в историю как «Ревущие двадцатые», стало пиршеством оптимизма. Генри Форд поставил на конвейер не просто автомобили, а саму идею доступного счастья. Биржевые сводки завораживали сильнее романов Фицджеральда, а лифтеры и чистильщики обуви с Уолл-стрит играли на бирже в кредит, будучи абсолютно уверенными: завтра акции будут стоить еще дороже...

Мы привыкли ощущать себя единственными. В этом переполненном людьми мире трудно вообразить, что некогда земля была ареной, где одновременно существовали не два, а как минимум три разных человечества. Их встречи были не просто эпизодами древней истории, а событиями, чье эхо до сих пор звучит в нашей крови, в наших страхах и наших талантах. Это история о Homo sapiens, Homo neanderthalensis и загадочных денисовцах — о нас и о «других», которые навсегда остались в нашей тени, хотя их плоть давно истлела в пещерах Евразии...

Он был рыжим, как пламя, — и горел в бою так же ярко. Пирр, царь Эпира, потомок Ахилла по одной линии и троюродный брат Александра Македонского по другой, бредил славой. Он мечтал стать новым Александром Запада, и современники, глядя на его стремительные атаки и дерзость в бою, всерьёз полагали, что великий завоеватель возродился в этом огненном царе. Однако рядом с ним был человек, который видел дальше полыхающих битв. Киней — ученик самого Демосфена, тонкий политик и философ, вошедший в круг доверенных советников Пирра около 291 года до нашей эры...