Придуманные истории

Начало истории здесь: Горький привкус неприязни. Часть 1. Предыдущая глава здесь: Горький привкус неприязни. Часть 2. Смерть Светланы Борисовны не стала потрясением. Для мира, который знал её как женщину преклонного возраста с властным характером и слабым сердцем, это была лишь очередная неизбежность. Врачи, вызванные Настей, констатировали остановку сердца. «Острая сердечная недостаточность. В таком возрасте, знаете ли, стресс, даже бытовой, может сыграть роковую роль», — равнодушно резюмировали они, глядя на бледную, но удивительно спокойную внучку...

Начало истории здесь: Горький привкус неприязни. Часть 1. Тринадцать лет — вполне достаточный срок, чтобы боль притупилась, а жизнь выстроилась в новую, устойчивую на вид конструкцию. После того, как не стало Айлин, дом Лавра будто бы застыл во времени, и вот уже много лет походил на музей, где каждый предмет стоял на отведенном месте, а тишина была не уютной, а вымеренной. Светлана Борисовна избежала наказания. Блестящий адвокат, отсутствие прямых улик, её собственные слезы «горячо любившей невестку» матери перед судом и сыном — всё сложилось в её пользу...

Написано под впечатлением от рассказа "Я невольно подслушала разговор мужа со свекровью..." автора ЕленКа. Мой муж, Лавр, был воплощением твердой воли и безупречного контроля. Высокий, с пронзительными серыми глазами и молчаливой силой в каждом движении, он казался скалой, высеченной из гранита. Успешный архитектор, принципиальный и немногословный — таким он представал перед миром. Таким я его знала. Его мать, Светлана Борисовна, женщина с властным профилем и безупречной советской выправкой. Ее серебристые волосы были уложены волной, а взгляд, за стеклами очков, всегда оценивал и взвешивал...

«Хочу быть Владычицей Морскою! — кричала Старуха, и её голос, скрипучий и резкий, звенел в золотых кубках на столе. — Чтобы жить мне в Окияне-море, чтоб служила мне рыбка золотая и была бы у меня на посылках!» Старик тяжело вздохнул и с грустью посмотрел на стражников у дверей. Оба они недвусмысленно поглаживали пальцами блестящие острия топориков. «Будь по-твоему, Грозная царица», — ответил он с глубоким поклоном и, медленно повернувшись, направился к выходу. Стражники стояли неподвижно, самодовольно ухмыляясь ему навстречу...

В шесть ноль-ноль будильник пронзил последние обрывки сна резким, неумолимым сигналом. Шесть утра было не временем суток, а контрактным обязательством, пунктом в её личном уставе выживания. Глафира погасила звук одним движением, уже сидя на краю дивана. Ни одной секунды на сонную инерцию; «ещё пять минут» были в её системе запрещённой, саморазрушительной концепцией, ведущей к каскаду опозданий, к взгляду начальницы — сухому, оценивающему, фиксирующему провал. Она поставила босые ноги на линолеум...

Часть 1. Людочка сидела в кресле, скрестив ноги, и переключала каналы. Потом выключила телевизор и аккуратно положила пульт на подлокотник. - Дедушка, расскажи сказку. - Какую тебе, Людочка? - Интересную! - Ишь ты какая. Интересную тебе подавай. Ну, слушай: жили-были медведь со старухой, и была у них внучка - бабка. - Нет, деда ты всё опять перепутал! - Что перепутал? Вроде бы всё как надо... - Медведи в сказках не живут со старухами! - А с кем же они живут? - С внучками! - Со своими? - Нет. Со своими неинтересно! - А мне вот интересно с тобой...

Артур с трепетом держал в руках коробку. На ней не было ни названия, ни инструкции, только лаконичная надпись: «ЭТО. ТО САМОЕ». Он всю жизнь мечтал об ЭТОМ. Накопил. Продал почку — вторую оставил на всякий случай. И вот оно. С треском сорвал скотч. Внутри, на бархатном ложементе, лежал… предмет. Именно так его хотелось называть. Нечто среднее между кофеваркой и устройством для медитации. С замиранием сердца Артур воткнул вилку в розетку. ЭТО густо вздохнуло, замигало разноцветными лампочками и издало звук, похожий на помесь мясорубки и поющего кита...

Сознание возвращалось медленно, будто выныривая из густой, вязкой жидкости. Не было привычной тяжести в веках, не было желания перевернуться на другой бок и провалиться обратно в сон. Было лишь странное, непривычное для раннего утра ощущение ясности. Вика села на кровати, и взгляд её упал на окно. За стеклом царил неподвижный, безжизненный мир. Она подошла к окну, и прижалась лбом к прохладному стеклу. На улице пасмурно. Серость за окном была абсолютной, лишённой полутонов. Деревья стояли голые,...