Гонзописец

Гонзо пришёл в Донатс Лаб выпить кофе. По крайней мере, именно такую версию событий он сообщил самому себе. Версия была удобная. Взрослая. Приличная. Человек идёт в кофейню за кофе. Что тут обсуждать. Но кофе ещё даже не успели приготовить, а Гонзо уже сел у окна и понял, что опять врёт. Он пришёл за утром. Солнце било через большое окно и растекалось по подоконнику. Просвечивало листья насквозь, забиралось в красные цветы, путалось в гирляндах, ложилось тёплым прямоугольником на стол. За стеклом жила Калуга. Машины куда-то ехали. Люди куда-то шли. Светофор исправно объяснял человечеству, когда можно двигаться, а когда следует постоять и подумать о содеянном. А здесь было тихо. Даже плюшевая крыса на подоконнике сидела с таким выражением морды, будто давно всё поняла про эту жизнь и теперь просто ждала капучино. Гонзо развалился на диване. Вот есть люди, которые утром бегают. Есть те, кто медитирует. Кто-то обливается ледяной водой, следит за пульсом, считает шаги и пытается прожить сто двадцать лет. Гонзо тоже занимался здоровьем. Он не спешил. Это была его персональная оздоровительная программа. Гедонизм девяностого уровня вообще не имеет отношения к устрицам, яхтам и шампанскому за двадцать тысяч. Настоящий гедонизм начинается гораздо позже. Когда наконец понимаешь, что удовольствие — это не обязательно что-то приобрести. Иногда достаточно ничего не испортить. Вот тебе сентябрьское солнце. Вот окно. Вот цветы. Сейчас принесут кофе. И следующие пятнадцать минут никто от тебя ничего не хочет. Гонзо посмотрел на крысу. Крыса посмотрела в сторону улицы. Два профессионала сидели молча. Потому что люди, достигшие девяностого уровня, друг другу уже ничего не объясняют.

Гонзо сначала услышал его. Где-то за спиной тяжело заурчало, будто по Калуге проснулся мамонт и теперь пытался вспомнить, где вчера припарковался. Гонзо обернулся. По улице ехало вот это. Не машина даже. Какая-то отдельная форма жизни на четырёх колёсах, которой правила дорожного движения были известны, но скорее как рекомендательная литература. Огромные шины лениво перекатывали асфальт. Синий кузов возвышался над легковушками. На двери красовались «Россети», и всё сразу становилось понятно. Где-то, видимо, перегорела лампочка. Обычный электрик приехал бы на «Газели». Но это Калуга. Здесь, если уж возвращать человечеству электричество, то желательно так, чтобы жители ближайших трёх кварталов сначала подумали: началось. Гонзо достал телефон. Машина медленно прошла мимо красного дома, совершенно нелепая в центре города и потому удивительно уместная. Он проводил её взглядом. Иногда кажется, что для приключения надо куда-нибудь ехать. Покупать билет. Искать на карте незнакомую точку. Тащить рюкзак. А потом просто выходишь утром за кофе. И приключение само проезжает мимо тебя. На колёсах размером с твою жизненную уверенность. Гонзо убрал телефон. Город снова сделал вид, что ничего не произошло. Но мы-то видели.

1 сентября Утром Гонзо вышел посмотреть, что именно произошло с летом за одну ночь. Ничего. Вот вообще ничего. Лес стоял зелёный, густой, нахальный. Ивы серебрились у воды. Ока лежала внизу спокойно, будто календарь придумали без её участия и она категорически отказалась признавать результаты голосования. Даже пляж ещё не понял, что его сезон закончился. Несколько человек ходили у воды. Понтон торчал на прежнем месте. На противоположном берегу среди деревьев прятались дома. Гонзо смотрел на всё это сверху и чувствовал себя слегка обманутым. Вчера было лето. Сегодня осень. Где, простите, процедура передачи полномочий? Где дождь? Где первая жёлтая берёза, торжественно назначенная исполняющей обязанности сентября? Ничего. Природа вообще плохо относится к человеческой бюрократии. Мы любим границы. 31 августа. 1 сентября. Было. Стало. До. После. Нам хочется верить, что жизнь тоже состоит из аккуратных комнат и между ними есть двери. Закрыл одну. Открыл другую. А никакой двери нет. Есть тропинка. По ней лето ещё какое-то время идёт рядом с осенью, толкается плечом, иногда возвращается жарой на несколько дней, потом забывает где-нибудь на ветке зелёную рубашку. И только однажды утром замечаешь, что лес уже другой. Когда именно это случилось, никто не видел. Гонзо поднял камеру. Первый день осени выглядел подозрительно похожим на последний день лета. И это почему-то успокаивало. Значит, не всё обязано заканчиваться ровно тогда, когда написано в календаре. Некоторые вещи ещё немного остаются с нами. Просто уже без официального разрешения.