В детстве каждый хотя бы раз видел пьяного родителя. Не обязательно алкоголика — просто взрослого, возможно, даже совсем непьющего, который перебрал на корпоративе, вернулся домой «по стеночке» и тихо заснул за столом, а на следующий день делал вид, что ничего не произошло. В России эпизодическому пьянству подвержен каждый третий из тех, кто вообще употребляет алкоголь, а за 2025 год среднестатистический россиянин выпил 8,06 литра чистого спирта — то есть примерно 40 бутылок водки. Но если для одних сцена с пьяным родителем — всего лишь один эпизод, который тем не менее запомнился на всю жизнь, то для других — рутина, превращающая детство в ад. Детям алкоголиков настолько часто приходилось угадывать состояние отца или матери по шагам в коридоре, что страхи, проблемы с доверием, стыд и чувство вины остались с ними, даже когда детство кончилось. «Лента.ру» публикует монологи взрослых детей алкоголиков (ВДА) о страшном детском опыте, который их сформировал.
Кто такие ВДАВзрослые дети алкоголиков (и дети из дисфункциональных семей) — это международное сообщество людей, которые росли в семьях с зависимостями в условиях эмоционального насилия и отсутствия стабильности и предсказуемости. Среди основных признаков ВДА называют следующие:социальная изоляция и боязнь людей, страx перед властными фигурами;
хроническая потребность во внешнем одобрении с утратой собственной идентичности в процессе его поиска;
страх перед проявлениями гнева и критики со стороны окружающих;
склонность к алкоголизму и формированию отношений с алкоголиками либо к выбору партнера с той иной формой аддикции (например, трудоголизмом);
гиперответственность как защитный механизм, сосредоточенность на проблемах других людей вместо решения собственных;
чувство вины при попытках защиты собственных границ;
подавление эмоций из травматического детского опыта с утратой способности к их осознанию и выражению;
эмоциональная зависимость и страх быть брошенным.
Психолог Андрей Мирошниченко, специализирующийся на работе со взрослыми детьми алкоголиков, подчеркивает, что диагноза ВДА не существует — так описывают социальную группу, которую объединяют общие черты. «Взрослые дети алкоголиков — это выходцы из дисфункциональных семей, где нет поддержки ребенка, нет эмпатического отзеркаливания. Вместо того чтобы давать ребенку безопасность и спокойствие, родители в таких семьях создают постоянную угрозу, — объясняет он. — Ребенок вырастает в ощущении предательства, ведь тот, кто должен защищать, нападает. Это становится для него перманентной стрессовой ситуацией, которая влияет на всю последующую жизнь».
«Я ненавидела свою жизнь»
Анастасия, 30 лет:
Я не помню своего детства без пьянок родителей. Когда мне было шесть, они уже перешли на водку. Пили оба, у них были запои: неделю пьют по-черному, до отключки, потом неделю трезвые.
Отец избивал мать постоянно. Были рассеченные брови, нос, губы, кровавые подтеки на лице — мы с сестрами все это видели. Нам доставалось поменьше. Меня отец бил ремнем за то, что я не ем суп. Бабушке он на наших глазах разбил голову скалкой, скорую вызывали. Такая жестокость у него была именно в пьяном виде.
Первые мысли о смерти у меня появились лет в шесть. Было очень больно: у всех нормальные семьи, а у тебя -- вот такая
Ребенок не должен видеть родителей, которые лежат пьяные в луже собственной мочи, слышать постоянный мат и оскорбления.
Мы жили в поселке, жили бедно. Мать работала на рынке, зарплата продавца была три тысячи рублей. Настоящая нищета. На рынке в начале двухтысячных было тяжело: зимой и в любую погоду надо работать, и они грелись водкой. Все детство мне было стыдно за мать — я приходила после школы к ней на рынок, а она там уже сильно пьяная под прилавком валяется.
Поселок маленький, все друг друга видят, и я была уверена, что мои одноклассники обо всем знают. Через дорогу от меня жила девочка, которая училась в моем классе. Естественно, я всегда думала, что она видит, в каком состоянии мои родители приползают домой. Мать часто даже идти не могла.
Отец сначала работал в таможне, потом начал скатываться. Пошел в охрану, оттуда — в грузчики, потому что из охраны его уволили за пьянки. Еще он был лудоманом: когда работал в охране, проигрывал всю зарплату, а мать бегала и перехватывала его, чтобы не спустил все в автоматы.
Отец умер, когда мне было 14, пьяный утонул. Финансово нам стало полегче, появилась пенсия по потере кормильца. Бабушка иногда то колбаску, то еще что-нибудь отдавала, то денежку какую-то. Но мы эти деньги не себе брали на мороженое, а отдавали матери, потому что денег не было совсем, а так она хоть продукты купит.
В 16 лет у меня была первая попытка суицида. Меня отвезли в психиатрическую больницу, я три недели там пролежала. Меня поставили на учет. В 18 лет — вторая попытка суицида. И только в этом году, спустя десять лет, я взяла себя в руки и поехала сняться с учета, но меня просто перевели на более мягкий, потому что мысли о смерти остаются, мотивации к жизни мало.
Я не получила образования. Из-за длительной депрессии я не могла думать об учебе, потому что жить в принципе не хотела. Я забрала документы из колледжа.
Мне предлагали взять академический отпуск, но я хотела умереть и не думала о каком-то продолжении через год. И мать со мной никогда об этом не говорила, не пыталась меня понять
Я не терплю алкоголь. Когда мы только начинали отношения с моим будущим мужем, я ему дала понять, что мы не сможем быть вместе, если он будет пить. Он никогда не был запойным, просто с друзьями выпивал. Никакой агрессии у него никогда не проявлялось, для меня это слишком критично. Пить бросил девять с половиной лет назад, но как-то раз выпил безалкогольное пиво — я не могла простить его года три. Для меня то, что человек даже думает о вкусе пива, — уже предательство.
Я нетактильная. Даже сестру обнять не могу, мне это очень тяжело дается. И не люблю, когда меня трогают. Мне просто не дали этого тепла. Я не помню, чтобы мама нас обнимала. Зато помню, как она привела в дом мужчину и как он ее трогал. Мы с сестрой видели родительские измены постоянно. Из-за этого уже во взрослой жизни я чувствовала себя грязной даже с мужем.
А еще я не хочу детей. Я в 19 лет это поняла. У меня пессимистический взгляд на жизнь. Для меня мир — это что-то болезненное, и я не хочу, чтобы по моей вине кто-то оказался в этом мире. Не уверена, что была бы хорошей матерью из-за всех своих травм. Может, к 40 годам я их проработаю, но уже не стоит детей заводить в 40 лет.
День рождения я не отмечала много лет, потому что ненавидела свою жизнь. А день рождения — это день, из-за которого ты потом страдаешь
И только три года назад, когда я решила, что не хочу больше страдать, а хочу жить для себя, мне удалось найти в себе силы на этот праздник.
Клиническая картина ВДА больше всего похожа на {{комплексное посттравматическое расстройство (КПТСР)|Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство|— это психическое состояние, которое развивается после длительного и повторяющегося травматического опыта. Среди симптомов КПТСР — флешбэки, кошмары, избегание, тревожность и гипернастороженность, вспышки гнева, резкие перепады настроения, эмоциональное онемение, чувство вины, стыда и собстенной никчемности, а также трудности в отношениях, в том числе страх близости, изоляция или склонность к созависимости.}}, уверен психолог Андрей Мирошниченко: «Когда мы говорим о взрослых детях алкоголиков и тех, кто рос в дисфункциональных семьях, мы говорим о перманентно повторяющихся травматических ситуациях, к которым ребенок должен адаптироваться. Но ни возможности, ни сил сделать это у него нет, так что он приобретает особенности, которые позволяют ему как-то жить в ситуации постоянной травмы. В результате у человека не развиваются умение опираться на другого, уверенность в себе, способность строить надежные и стабильные отношения, он не взрослеет в каких-то моментах».На каждом этапе взросления у человека есть эмоциональные потребности, которые закрывает семья. Дисфункциональные семьи и семьи алкоголиков наносят такую травму ребенку потому, что не закрывают его потребности. «Задача родителя, как это описано в теории привязанности, заключается в том, чтобы быть убежищем, так называемой тихой гаванью для ребенка. А для ВДА семья, наоборот, является полем бесконечной битвы, там никакой поддержки нет», — объясняет Мирошниченко.
«Отец брал гранату и орал, что взорвет нас всех»
Ирина (имя изменено), 36 лет:
С виду я весьма благополучный человек: всегда улыбаюсь, говорю, что у меня все прекрасно, — но на самом деле это моя социально одобряемая маска, в которой я живу годами. Мой отец — запойный алкоголик, мама — созависимая, вечная жертва. А сейчас и она стала выпивать больше нормы. Мой брат тоже выпивает, но делает вид, что может бросить в любой момент. Моя двоюродная сестра — алкоголичка, остальные родственники — тоже пьющие. Хотя это не сильно впечатляющая история, у нас у половины страны такие истории.
Я поняла, что я ВДА, благодаря своему ребенку: если я сейчас не разберусь в том, что со мной происходит, и не положу этому конец, то могу травмировать свою дочь. А я не хочу ей жизни, построенной на хроническом стрессе, на вечном страхе, на ежесекундном стыде, жизни, в которой тебя никто никогда не слышит и не поддерживает. Той жизни, что была у меня в детстве. Из-за того, что я выросла в дисфункциональной семье, у меня посттравматический синдром, тревожно-депрессивное расстройство, депрессивное расстройство, синдром недостатка внимания и так далее.
Знаете, что такое «прислушивание»? Это когда ты заходишь в дом и понимаешь: если дверь как-то не так закрыта, то там сидит пьяный отец. А какой он сегодня пьяный? Он немного подвыпил и навеселе или напился до состояния крайней агрессии? Он один? А мама жива?
Она его вроде как спасает, могла неосторожно упрекнуть за пьянство и получить. И ты сидишь в своей комнате и прислушиваешься к шагам отца, улавливаешь любой, даже самый тонкий запах алкоголя, и уже заранее в ужасе и ищешь место, куда спрятаться, — чтобы он не знал, что ты тоже дома, чтобы он к тебе не лез с пьяными разговорами. И чтобы ты не боялась того, что он тебя случайно убьет, пока пьяный.
Мама до сих пор живет с отцом, до сих пор его выгораживает и спасает. Он миллион раз угрожал ей самоубийством, говорил: «Все, я пошел убиваться». А она бежала его спасать. Мы с братом все это видели — эти слезы, этот ор, эту пьянь, эту ругань.
Я, маленькая девочка, видела, как пьяный разъяренный отец пытался задушить мою мать, потому что она ему предъявила за то, что он напился. Мне было, наверное, семь-восемь лет, и я бежала их разнимать. А самое главное, что это в дальнейшем абсолютно никак и никогда не обсуждалось в нашей семье. Не было такого, чтобы отец извинился. Внешне мы строили вид благополучной семьи, а внутри постоянно был газлайтинг: этого не было, вам показалось.
Отец мог хвататься за ружье и орать в коридоре при маленьких детях на собаку, которая на него лаяла и кидалась, пытаясь защитить нас от него. Для нас было нормой, что он брал настоящую боевую гранату, стоял и орал, что сейчас вынет чеку и взорвет нас всех
Вспоминая об этом сейчас, я все равно не могу не задавать себе вопрос, к которому меня приучили в детстве: а что такого? В Африке дети голодают, сейчас война, люди страдают, а что такого у меня было? Да ничего. И я начала сживаться с этими воспоминаниями и думать, что ничего страшного не происходило. Но это умалчивание разрушает, уничтожает, ломает психику, твою жизнь и жизнь окружающих. Я спасалась тем, что уходила в полную изоляцию, — у меня и сейчас нет друзей.
А еще я до сих пор боюсь темноты, даже в собственной квартире. Потому что в темном углу может сидеть пьяный отец, и ты не знаешь, какой он сегодня. Он просто пьяный или вот-вот схватит нож и зарежет тебя? Я боюсь спать одна, сплю со включенным светом и телевизором.
Я до сих пор не знаю, кто я и что я. Это постоянные поиски одобрения привели к тому, что я могу все бросить и бежать делать чьи-то дела, лишь бы меня похвалили, — ведь мама с папой меня не хвалили. Собственные желания мне непонятны, потому что я жила в угоду кому-то всю свою жизнь.
Отдыхать я не могу в принципе — мешает чувство вины. Я не имею на это права, не могу веселиться, ведь кому-то может быть плохо в этот момент. Прозвучит странно, но даже за мировые конфликты я чувствую свою вину. Эта гиперответственность вкупе со склонностью к деструктивным отношениям и синдрому спасателя привела меня в отношения с выпивающим нарциссом, которого я вечно спасала в ущерб себе, как спасала отца мать.
Но меня же с детства приучили говорить, что папа не пьет, что проблем в семье нет, поэтому до сих пор я просто не могу открыто говорить как есть. Я всегда или приукрашиваю свою жизнь, или приуменьшаю реальные страдания, хотя у меня нет целенаправленного желания лгать — мне просто не хочется никого не напрягать. Уж лучше держать негативные эмоции в себе, перемолоть их.
«Мать пыталась меня задушить»
Юлия, 27 лет:
Мои родители оба алкоголики. Но у меня не просто семья алкоголиков, а особый тип «фасадной семьи», когда никто не знает, что они алкоголики. Я жила в пространстве, где мне постоянно нужно было скрывать, что родители пьют. Мне не с кем было поделиться тем, что происходит в жизни.
Родители начали употреблять алкоголь в моем раннем детстве — сначала по чуть-чуть, потом все чаще и чаще. Лет в 12 я начала понимать, что мои родители пьют буквально каждый день. Они напивались до потери сознания, набухивались и валялись на полу в одних трусах. Это было отвратительно. Отец просто упивался до состояния, когда он лежал просто на полу и храпел. Мать же никогда не засыпала. Она начинала злиться, кричать и становилась максимально агрессивной, однажды она даже пыталась меня задушить.
У меня есть младшая сестра с детским церебральным параличом. И по каким-то причинам я стала ребенком, которого не любили. Я постоянно подвергалась психологическому и физическому насилию. Меня били через день ни за что. Например, у нас была собака, за ней ухаживал отец. Как-то он напился и уснул, собака не ела сутки. И меня избили за то, что я не покормила собаку, хотя раньше я никогда этого не делала. Такое случалось регулярно: то есть ты что-то не сделал — тебя избили. Психологическое насилие, оскорбления — это все тоже было регулярной историей.
У меня диагностировано посттравматическое стрессовое расстройство, три года тяжелой депрессии, на фоне такого взросления у меня развилось аутоиммунное заболевание — болезнь Бехтерева. Она возникает, когда ты постоянно подвергаешься стрессу и организм начинает атаковать сам себя. Так что теперь у меня разрушаются суставы.
Алкоголизм — это семейная болезнь, и проявляется она еще и в склонности к созависимости — от родителей, от всей этой атмосферы. Выйти из этого достаточно сложно
В 20 лет я перестала регулярно приезжать к родителям в гости. Сейчас мне 27, я не видела родителей уже года четыре и почти год с ними никак не общалась. Это решение далось мне достаточно сложно, потому что созависимость разрушается очень тяжело. Но я рада, что наконец-то перестала с ними общаться.
Помог мне мой дорогой муж — человек, который полюбил меня безусловно. И маленькими шажочками, с помощью терапии, кучи антидепрессантов, я потихоньку из этого выбралась. Во время выживания в «фасадной семье» говорить о том, что происходит, нельзя, просить о помощи нельзя, а теперь я могу говорить. И для меня это маленькое возмездие.
«Мне запрещали выражать злость»
Елизавета, 32 года:
Мои родители были практически новыми русскими. Отец — бизнесмен, занимался недвижимостью, у мамы — свой салон красоты. Мы были очень обеспеченными. Но к моему подростковому возрасту мама начала пить. У нее были очень сильные перепады настроения. Отец меня бил, и мама меня била, и сестра-алкоголичка меня била. Дедушка был алкоголиком — он писался под себя по пьяни, шатался где попало, пил что попало. Я постоянно чувствовала себя ответственной за то, чтобы он не напился: крала у него спирт, прятала бутылки.
У меня с детства дислексия. Сказали мне об этом только после того, как я окончила девять классов, — то есть до 16 лет я считала себя умственно отсталой. Несмотря на дислексию, мама меня заставляла читать публично, и когда у меня это не получалось — а у меня не получалось никогда, — она начинала меня всячески унижать и обзывать. Я не могла себя никак защитить и объяснить, почему так.
В школе учителя меня травили из-за дислексии, родители всегда вставали на их сторону. Они относились ко мне как к человеку второго сорта. Я постоянно должна была предугадывать их настроение. А мама из-за своих перепадов настроения все время ввязывалась в неприятности — могла, например, взять деньги и потерять их. И я всегда должна была быть взрослой в этой ситуации.
Я выбираю партнеров, которые напоминают мне мои отношения с семьей. Их любовь нужно заслуживать. Я не могу за себя заступиться на работе — и мною начинают пользоваться. Долго выдерживать не получается, и приходится увольняться
Больше трех месяцев я нигде не задерживаюсь, потому что все очень быстро понимают, что мне можно хамить, мной можно пользоваться.
Поскольку меня очень сильно подавляли, запрещали выражать злость и плакать, а отец даже бил за это, я начала заедать стресс. Сейчас у меня расстройство пищевого поведения (РПП), я компульсивно переедаю. Меня беспокоит нарушение пищевого поведения, но мне ничего не помогает — ни антидепрессанты, ни психотерапия. Начала ходить на группы ВДА. Мне надо пройти шесть собраний, а потом понять, подходит мне это или нет. Меня очень привлекает программа 12 шагов, как в алкогольной и наркотической зависимости.
Что такое группы ВДАВ сообществе взрослых детей алкоголиков считается, что прийти к выздоровлению можно с помощью программы 12 шагов — это аналог программ анонимных алкоголиков и наркозависимых.В России есть свои сообщества ВДА и сотни групп ВДА, в которых участники вместе проходят программу 12 шагов и придерживаются 12 традиций, аналогичных традициям сообщества анонимных алкоголиков. Такие группы помощи традиционно бесплатные, их проводят как в онлайн-формате, так и очно в разных городах страны.Психолог Андрей Мирошниченко называет 12-шаговую программу от Анонимных алкоголиков наиболее эффективным способом самопомощи для тех ВДА, кто не может позволить себе психотерапию. При этом длительная терапия зачастую может не понадобиться, но «все достаточно субъективно»: «Кому-то с некоторыми проблемами самооценки и недостающими социальными навыками достаточно краткого курса психотерапии, а кому-то может понадобиться не только психологическая, но и психиатрическая помощь. Но сегодня с этим социальным феноменом и его клиническими патологиями наработано много эффективных инструментов, протоколов лечения и профессионального опыта, написаны книги и статьи, так что любой желающий может начать работать с собой прямо сейчас».
«Я не плакала, когда отец сказал, что мама умерла»
Юлия, 28 лет:
Я родилась и выросла в Петербурге, лет до трех моих мы жили в Репино, и тогда, как все описывают, в семье все было супер, у мамы с отцом была любовь, я была желанным ребенком. Тут, наверное, надо ставить дисклеймер, что я не знаю, насколько хорошо помню какие-то вещи из детства, многое я вспоминала уже потом, в терапии, и узнавала от близких.
Когда мы переехали в город, у отца с мамой начались конфликты, он вроде бы пытался ее бить — к нам даже приезжала полиция. Когда я была во втором или в третьем классе, отец просто ушел. У него тогда уже точно были проблемы с алкоголем. Он вернулся к своей первой жене, от которой у него были сын и дочь. А у мамы появился любовник.
У мамы тогда уже были проблемы со здоровьем, было подозрение на рак, и ей вырезали матку и яичники. Это ее сильно подкосило, и ее подруга позже мне рассказала, что мама тогда и начала пить. К тому моменту я уже старалась сама о себе заботиться, думала, что маме слишком плохо, поэтому я сама вставала, сама заплетала себе волосы — получалось плохо, так что я все время была лохматая, — приходила в школу к восьми утра, пока мама еще спит, чтобы никого не беспокоить. То есть уже в семь-восемь лет я начала сама обрабатывать свои потребности.
Однажды из школы меня забрал отец. Я его боялась, он был эмоционально очень недоступным человеком. Он меня увез жить к брату, к другой своей семье. Вскоре отец пришел и сказал, что мамы больше нет, наплел мне какую-то небылицу про то, что она поехала куда-то с любовником и ее убили. Потом, уже взрослой, я узнала, что любовник ее убил в нашей квартире.
Отец часто мне припоминает, что я не плакала, когда он сказал, что мама умерла. Но это была защитная реакция ребенка, который видел, как отец бьет маму, и понимал, что теперь придется остаться с ним. Припоминает он мне и то, как я ответила на его предложение заехать проведать маму, когда он вез меня к брату. Я тогда сказала «нет», потому что боялась отца, боялась выразить свое желание. А он потом винил меня в смерти мамы и говорил, что если бы я согласилась, то мы бы заехали и предотвратили ее смерть.
Довольно скоро после смерти мамы отец начал сильно пить. Литр водки для него был нормальной дозой. При этом он оставался функциональным алкоголиком: приходил домой, выпивал свой литр, а утром шел на работу
Я ездила в Европу с классом, у меня был компьютер. То есть существовала дихотомия: есть хороший папа, есть плохой папа.
Далеко не каждый ВДА приобретает те или иные клинические диагнозы, уверен Мирошниченко. Ключевую роль в том, насколько серьезной будет травма, нанесенная ребенку таким окружением, играет толерантность к фрустрации — своего рода болевой порог в отношении стрессовых ситуаций.«У меня была клиентка, у которой мама запойно пила, дралась, совершала попытки самоубийства на глазах ребенка, водила в дом уличных алкашей, — рассказывает Мирошниченко. — По моей шкале травматичности это довольно высокий уровень, но она была совершенно здоровым человеком, психологически зрелым и социально адаптированным. А был клиент, у которого папа иногда выпивал, не было никаких скандалов, драк и прочего ужаса, скорее немного гнетущая атмосфера в семье, но для него это был абсолютно невыносимый стресс. То есть это очень субъективная штука».
«Ты придумываешь, все нормально, этого не было»
Евгения (имя изменено), 38 лет:
Я себя идентифицирую как взрослый ребенок из дисфункциональной семьи, потому что мои родители — не алкоголики. Мама трудоголик, папа скорее отсутствовал в жизни. Я никогда не чувствовала присутствия родителей в своей жизни. Меня кормили, одевали, крыша над головой была, меня никто не обижал, но я росла в одиночестве, в ощущении, что до меня абсолютно никому нет дела.
Мой старший брат, сын мамы от первого брака, — алкоголик. Получается, что я с семи лет росла с братом-алкоголиком, он тогда как раз вернулся из армии. Так как родители все время были заняты на работе, я росла сама по себе и рядом с братом с зависимостью. Я жила в атмосфере пьяных дебошей брата, к которому все время приходили друзья, и чувствовала себя небезопасно, когда рядом люди в алкогольном опьянении.
В детстве мне постоянно говорили: «Ты придумываешь, все нормально, этого не было». У меня до 12 лет был энурез. Я росла в таком напряжении, что у меня не выдерживала нервная система — таким образом проявлялся невроз. Родители каждую ночь ругались из-за пьянства брата. Папа его пытался вразумить, мама встревала. Я туда бежала, открывала дверь, а мне говорили: «Все нормально». Но я понимала, что не нормально. И это сформировало у меня искаженное восприятие реальности: происходит что-то страшное, а мне говорят, что это норма.
В нашей семье о чувствах не разговаривают. У нас в принципе не принято ни о чем разговаривать, кроме бытовухи. Поэтому уход бабушки и дедушки, которые были очень теплыми людьми для меня, стал для меня внезапным. Когда они болели, мама не могла делиться со мной своими чувствами, и это стало закономерным: какие-то тяжелые события не обсуждаются и происходят как гром среди ясного неба. Это у меня сформировало очень высокую тревожность, ожидание катастрофы в жизни, страх, когда что-то идет не по плану. Поэтому я очень не люблю сюрпризы, я все должна контролировать.
Я вышла замуж за алкоголика, потому что рядом с ним я чувствовала себя как с братом. Мне было очень жаль, что жизнь у моего брата не сложилась, — он пьет по сей день. И мне теперь кажется, что я выбрала мужа-алкоголика, бессознательно желая исправить брата. Я заняла роль спасателя в наших отношениях, веря, что могу повлиять на него
Муж состоит в программе «Анонимные алкоголики» уже семь лет, и семь лет он не пьет. Он мне рассказал про группы ВДА, но я себя такой не считала. У меня было жесткое отрицание: зависимый тут ты, а я нормальная и семья у меня нормальная. Но когда он перестал пить, проблема как бы ушла, а легче не стало. И я стала понимать, не муж мешает мне жить, а какое-то чувство пустоты, ощущение, что со мной что-то не так, что мне нигде нет места. Я чужая и дома, и везде, где бы ни находилась. Но я боялась, что меня обесценят, и не могла быть собой, все время играла какие-то роли — хохотушки, веселушки, самого позитивного человека, кто в любой момент готов прийти на помощь, отдать последнюю рубашку, последние деньги. Это было спасательством ценой собственного благополучия. Группа ВДА стала для меня рукой помощи, при том что я вообще не могла просить о помощи — это была очень большая проблема.
Жизнь в дисфункциональной семье влияет вообще на все сферы жизни: на воспитание детей, на принятие решений, на работу, на ощущение себя. Моему ребенку сейчас 11 лет, и я понимаю, что у него есть трудности, например, с выражением эмоций. Он довольно вспыльчивый, с самооценкой есть нюансы. И я понимаю почему, ведь он рос в атмосфере небезопасности первые четыре-пять лет, в постоянных скандалах между мной и мужем. Я вижу проблемы сына, они меня печалят, но я стараюсь это исправить, проходя программу ВДА. Дисфункция передается по наследству и усугубляется, если ничего не делать.
«Алкоголь — враг, алкоголь — друг, алкоголь — хозяин»
Андрей, 54 года:
Родился я в среднестатистической советской семье. Мама была врачом, папа — мастером на заводе. Я окончил восемь классов, потом техникум и институт. Отец пил — сначала умеренно, потом все больше и больше. Мама была против, у них были стычки, драки. Я вставал на сторону матери, а потом, когда стал взрослее, пытался усмирить отца силой, даже бил несколько раз. Физического насилия в семье по большому счету не было, но было эмоциональное.
Где-то в 12 лет я принял решение, что со мной никогда такого не будет, что я не буду себя вести, как отец, что я никогда не буду пить. Но не получилось. В 16 лет, чтобы казаться на одном уровне со сверстниками, я начал выпивать. А дальше понеслось: алкоголь — враг, алкоголь — друг, алкоголь — хозяин.
Все, что было в жизни до 50 лет, хорошего или плохого, все было связано с употреблением алкоголя: окончил техникум — алкоголь, свадьба — алкоголь, рождение ребенка — алкоголь, похороны друзей — алкоголь
Чему меня научили — то я и использовал. Я видел, что родители выпивают. И если плохо в жизни — какой самый кратчайший путь, чтобы было хорошо? Алкоголь.
Но после смерти матери, в 30 лет, я начал не просто выпивать, а пить. Маму я уважал и боялся, и тут вдруг остался без контроля — мне стало некого бояться, мне не от кого было получать одобрение. Я делал, что хотел: хочу — работаю, хочу — бухаю. Других понятий у меня не было.
Я манипулировал и практически всегда добивался того, чего хотел. Мне было по херам как. Когда у меня родился второй ребенок, я работал в торговой компании, у меня бывали командировки. Я хотел отдыха и спокойствия, объявлял, что мне нужно ехать в командировку, приводил всякие доводы — и уезжал в ночь. А командировки никакой не было, мне нужно было попить пива спокойно одному в гостинице.
Свое пятидесятилетие я встретил в реабилитации. На тот момент я потерял должность директора, потерял семью — развелся, разорвал отношения с двумя своими детьми
Тогда я не знал, как дальше жить. Но после лечения понял, что это только начало — начало счастливой жизни. Сейчас мне 54, я трезвый, счастливый, живу со своей второй бывшей женой, общаюсь с детьми. Самое важное — это принять, что ты ВДА. Это 50 процентов успеха.