Игорь Гашков — о попытке Великой Суоми расширить границы за счет СССР
Истории о совершенных пособниками нацистов преступлениях — в рамках совместного проекта ТАСС с Национальным центром исторической памяти.
В конце октября 1941 года, отступая, Красная армия удерживала от войск Финляндии подступы к реке Свирь. Вынужденный отход диктовался неравенством сил. Финские части пользовались численным превосходством, которое на некоторых участках фронта было двукратным.
Здесь красноармейцы не только не могли рассчитывать на подкрепление, в их задачи входило изыскивать — за счет Карелии — резервы для других операций, включая оборону Ленинграда и Москвы. Когда в конце сентября артиллерия неприятеля приблизилась к Петрозаводску, город решили оставить без боя.
Вступление отрядов оккупантов в карельскую столицу сопровождалось бегством горожан, искавших убежище в лесах. Финны ответили целевыми карательно-поисковыми рейдами. До 20% местного населения, среди них множество схваченных при облавах, были отправлены в лагеря. Финский солдат Тойво Арвид Лайне летом 1944 года проездом побывал в Петрозаводске. Лагерь встретился ему уже на вокзале — притом детский — с изможденными подростками, приравненными к пленным. На территории города располагались шесть других, уже для взрослых. Время от времени к этим учреждениям проявляли интерес из Хельсинки. Подобно Германии, вывозившей рабочие руки с оккупированных территорий, чтобы мобилизовать больше мужчин в вермахт, к той же тактике со временем прибегла и Суоми.
Новый порядок Карелии
Вступив во владение большей частью Карелии осенью 1941 года, Финляндия не оставила сомнений, что видит в ней место только для финно-угров. Петрозаводск, основанный Петром Великим как фабрика с русскими рабочими, переименовали в Яанислинну. Большинство проживавших в нем были славянами, что в глазах оккупантов означало причисление к "ненациональному элементу". Финны ввели для "лиц второго сорта" комендантский час. Чтобы отличать советских финно-угров, карелов и вепсов, с которыми рассчитывали найти общий язык, от русских, последних заставили носить красные ленты на рукавах — аналог еврейской желтой звезды.
Политически неблагонадежные рисковали перейти из неполноправных славян в еще более низкую категорию — узников трудового лагеря. В послевоенной финской историографии наказание мирного населения объяснялось стремлением сдержать партизанское движение. На практике это означало, что родственников партизан и подпольщиков без оглядки на пол и возраст этапировали в лагеря. Туда же попадали и остальные подозрительные элементы — от бывших советских госслужащих до работников силовых служб в отставке.
В распоряжении ТАСС — десятки документов о лагерных буднях в Петрозаводске и сельской Карелии. Их постоянный фон — побои, отмерявшие ритм жизни в заключении. Большинству лагерей был присвоен трудовой статус. Арестантов под конвоем возили на лесоповалы и в сумерках возвращали обратно за двойное-тройное оцепление колючей проволоки. Тех, кто не справлялся с работой, истязали, не считаясь с возрастом и здоровьем. Трудовых стимулов не предполагалось, их место занимал страх. Побеги случались, и тех, кого заподозрили в попытке — или надежде — вырваться на волю, расстреливали.
Среди колючих стен
Брошенных в лагеря неотрывно преследовал голод. "У меня от него умерли двое детей", — рассказывала в 1944 году советским солдатам Евгения Ивановна Пелевина. С ее слов, в семье из семи человек, поселенной оккупантами в бараке по соседству, недосчитались пятерых. Алексей Прокофьевич Коломенский, узник 5-го петрозаводского лагеря, бесстрастно фиксировал происходившее:
"Умерших вывозили во вторник, четверг и субботу каждую неделю. По моим записям, в мае 1942 года умерло 170 человек, в июне — 171, в июле — 164, в августе — 152. Всего с мая по 31 декабря 1942 года умерло в нашем лагере 1 014 человек. В начале 1942 года в этом лагере было около 7,5 тыс. человек, а к моменту освобождения нас Красной армией оставалось 4,5 тыс.".
По общей смертности в 1942 году финские лагеря превзошли немецкие: 13,7% от числа заключенных против 10,5%. Отчасти это объяснялось условиями климата. Экономя на еде, оккупанты не обеспечивали узников и одеждой. На страницах воспоминаний мелькают "рваные галоши", "тряпье", "лохмотья" — пришедшие в негодность летние пожитки. Пренебрежение охраной труда вело к обморожениям, не смущавшим "врача-зверя" Колыхмайнена, ставшего героем публикации "Красноармейской правды" от 1944 года: метод лечения заболеваний у того был один — выгонять на мороз. Так по его методике арестантов спасали от тифа.
"Усталые" и "исхудалые" фигуры советских мирных жителей встречаются в показаниях фактически каждого военнопленного. Эти потерявшие здоровье люди оживали на глазах при виде любой пищи, включая совершенно непригодную. Солдат Пентти Мякинен отрешенно наблюдал за красноармейцами, которых финские войска конвоировали по Петрозаводску мимо мусорных куч, — пленники, рискуя жизнями, бросились к ним в надежде отыскать пропитание среди отбросов. В письме 164 узников, прошедших финские лагеря, говорится так: "Население лагерей питалось мышами, лягушками, дохлыми собаками". Случайному свидетелю Юхо Койвунену врезался в память пар, шедший от очага одной из лагерных кухонь, — там готовились пустить на мясо для заключенных изъеденный червями труп коня. Койвунен предпочел удалиться.
"Здесь вот я жил и приговорен к смерти"
По мере того как положение на фронтах менялось в пользу СССР, возрастал риск отправки пленных и местных жителей в лагеря внутри самой Финляндии. С одной стороны, именно там демографическое напряжение войны в полной мере давало о себе знать нехваткой рабочих рук. С другой — в правящих кругах Хельсинки возобладала идея свести вместе финнов и финно-угорские народы СССР. Повышенному риску отправиться на принудительные работы в Финляндию подвергались карелы и вепсы. На языке канцелярита их депортация называлась "знакомством с условиями жизни родственного государства". Но случалось и проще. "Кто не поедет с нами, тех мы расстреляем", — заявили в 1944 году арестантам петрозаводского концлагеря №2.
Об условиях труда на месте для пленных красноармейцев рассказывали финны, сами попавшие в советский плен. В отличие от Карелии, в Суоми лагеря пробовали вписать в местную хозяйственную жизнь. Заключенных сдавали в аренду соседям-фермерам на разные сроки. "В сутки это могло стоить пять марок", — сообщал солдат Мартти Нюстрем. Его сослуживец застал картину расправы: финский крестьянин впал в гнев и выстрелил в своего русского "раба". Тот умер, и преступнику ничего за это не было. Многие другие гибли от голода и дизентерии.
По условиям перемирия, заключенного СССР и Финляндией в сентябре 1944 года, увезенные в плен советские граждане получили право вернуться на родину. Репатриация десятков тысяч человек растянулась на годы. Впоследствии Германия выплачивала компенсации остарбайтерам — работникам, принудительно доставленным с востока. Хельсинки никакого "счета" предъявлено не было.
Как оценить масштаб разрушений, оставленных после себя финнами в Карелии? Советская печать обличала захватчиков в таких выражениях: "В непримиримой ненависти к советской культуре финны сожгли и разграбили в Петрозаводске университет, научно-исследовательский Институт культуры, Публичную библиотеку, Государственную филармонию, Дворец пионеров, театр, музыкальное училище, 2 педагогических училища, индустриальный техникум, 5 школ, 9 детских садов, кинотеатр, физиотерапевтическую лечебницу, психоневрологический диспансер, разграбили государственный музей, взорвали и сожгли все мосты и свыше 485 жилых домов, в том числе дом, где жил знаменитый поэт XVIII века Г.Р. Державин".
Но было и еще кое-что, мимо чего не могли пройти солдаты Красной армии. Последние послания тех, кто до освобождения не дожил. Граффити на стенах бараков, и среди них такое: "Я не вынес мук и убил фельдфебеля. Финны пытали меня. Здесь вот я жил и приговорен к смерти. Николай Каширин".