Либерализация как стратегия политического выживания.
Хрущевская оттепель стала, наверное, самым романтическим временем в советской истории. Не зря ведь появившихся тогда молодых писателей, поэтов, актеров, художников стали называть «шестидесятниками».
Строго говоря, оттепель началась с доклада Никиты Хрущева на XX съезде КПСС в конце февраля 1956 года. Именно тогда был разоблачен культ личности Сталина, осуждены репрессии и запущен процесс реабилитации их жертв. Тело же самого вождя было вынесено из Мавзолея и захоронено у Кремлевской стены.
Эпоха продлилась около десяти лет, но это совсем не означает, что советские руководители стали склонны к либерализму в общественной жизни или многое понимали в современном искусстве.
Более того, сама оттепель была весьма условным и, скорее, пропагандистским понятием. Например, в 1963 году за тунеядство получил приговор будущий нобелевский лауреат поэт Иосиф Бродский. И этот суд стал одним из самых позорных событий во взаимоотношениях деятелей культуры и государства.
Также на оттепель пришелся очередной виток борьбы с «формализмом в искусстве», когда Хрущев приходил на выставки авангардистов и громил их на чем свет стоял. К слову, тогда состоялся его знаменитый диалог с молодым скульптором Эрнстом Неизвестным.
В то же самое время партийный руководитель, встречаясь с интеллигенцией, обрушился на Андрея Вознесенского. Правда, первой жертвой Хрущева стал джаз, а второй как раз молодой поэт. В вину ему поставили то, что он не был членом партии и обещали выгнать из страны. Одна из фраз Хрущева при этом была такой: «Думают, что Сталин умер, а значит, все можно». Итогом стало исключение Вознесенского из Союза писателей и слухи о его самоубийстве. Только после отставки Хрущев извинился перед поэтом.
Не стало создателя театра имени себя
На оттепель пришлась и печально известная травля Бориса Пастернака, начавшаяся после того, как ему присудили Нобелевскую премию по литературе, от которой поэта в итоге вынудили отказаться. В этой травле участвовали не только трудовые коллективы по разнарядке, но и деятели культуры, которые потом рассуждали о романтической эпохе в литературе, театре и кино.
Конечно, были поэтические вечера в Политехническом музее, спектакли в Театре на Таганке и «Современнике», фильмы Георгия Данелии о романтике постсталинской эпохи. Однако это было неким вынужденным компромиссом с обществом, на который пошла власть.
Когда после смерти Сталина был арестован всесильный Лаврентий Берия, на допросах перед расстрелом он тоже осуждал репрессии и говорил о необходимости реабилитации их жертв. Просто он проиграл внутрипартийную борьбу Никите Хрущеву и Георгию Маленкову, что означало для него смертный приговор.
Но те же Хрущев, Маленков и другие сталинские соратники также участвовали в репрессиях, знали о них и не возражали, понимая, чем может кончиться дело для них самих. Смерть же Сталина сделала неизбежными амнистию и реабилитацию.
Как рассказывал брат капитана сборной СССР по футболу Игоря Нетто Лев, встретивший известие о смерти Сталина в Норильлаге, заключенные сразу поняли, что все закончилось, поэтому испытали настоящий восторг.
Сам доклад Хрущева на XX съезде стал продуктом коллективного творчества части членов партийного руководства. Некоторые, например, Климент Ворошилов и Лазарь Каганович, были против того, чтобы осуждать Сталина, а Хрущев и Анастас Микоян считали это необходимым. В основу же выступления легли материалы, подготовленные комиссией Петра Поспелова, которой в 1955 году было поручено изучить вопрос о том, почему репрессии в принципе стали возможны.
Сторонники этого доклада аргументировали свою позицию так: если о репрессиях не расскажет партия, это сделает кто-то другой. Тем более на свободу вышли десятки тысяч заключенных, арестованных и осужденных по разным делам. Они могли свидетельствовать и о причастности к репрессиям тех, кто пришел к власти после Сталина. Это было чревато уже непредсказуемыми последствиями.
Кроме того, сталинские репрессии коснулись даже высших руководителей Компартии, их соратников и членов их семей. Поэтому те самые соратники боялись продолжения и после смерти вождя. Соответственно, им было нужно договориться о личной неприкосновенности. В частности, о том, что санкцию на работу силовиков в отношении высших партийных чиновников должен давать ЦК, который был коллегиальным органом. Во многом поэтому, кстати, Хрущева после свержения ждала не скамья подсудимых, а тихая отставка.
Таких образом, оттепель стала платой государственного аппарата за собственную безопасность и сохранение того, что теперь называется стабильностью. Задачей было увлечь людей, уставших от страха, той самой романтикой. В итоге удалось чуть подкрасить фасад более яркими красками, не меняя ничего внутри.
Надо сказать, что это все же способствовало тому, чтобы тема репрессий если и звучала, то на кухнях, а не в официальном или полуофициальном дискурсе. Уже во времена Брежнева были попытки начать дискуссии о сталинском наследии, но они ограничились открытыми письмами сторонников и противников реабилитации Сталина. Государство же при этом решило не трогать старые раны.
Свержение Хрущева в 1964 году в результате второй попытки дворцового переворота (первая была в 1957-м) вовсе не было реакцией на его либерализм. Хрущев был, наверное, довольно простоватым и во многом безобидным в аппаратном плане соратником Сталина, который устраивал всех как переходная фигура. Пока он ходил по выставкам и обличал поэтов, партийное руководство делило власть и плело интриги, что являлось в целом предсказуемым развитием событий.
Поэтому все же главными бенефициарами оттепели стали не художники и поэты, а партийные руководители, которые через либерализацию в культуре фактически сняли с себя возможные обвинения в причастности к репрессиям. Так что на современном политическом языке оттепель вероятнее всего назвали бы словом «разводка».
Кирилл Шулика