О том, как великие литераторы влюблялись в один из самых жестоких видов спорта, видя в нем источник мудрости и вдохновения, — в материале ТАСС
Писатели кажутся нам существами хрупкими — люди в очках, склоненные над листом бумаги, с мыслями о любви и раздумьем над философскими вопросами. Это впечатление в высшей степени обманчиво. За некоторыми из самых изящных перьев в истории литературы стояли кулаки, натертые боксерскими перчатками. Александр Пушкин ввел в русскую речь само слово "боксировать" и не из книги узнал, что такое прямой удар. Джек Лондон писал репортажи с чемпионских боев и популяризовал культовое выражение "большая белая надежда". Эрнест Хемингуэй измерял свою литературную мощь боксерскими раундами и вызывал критиков на ринг. А Владимир Набоков применял английский бокс для восстановления справедливости на улицах Берлина.
Каждый из них вышел на ринг, не в метафорическом смысле, а в самом буквальном. И каждый нашел там что-то, без чего его творчество не стало бы тем, чем оно стало.
Александр Пушкин: "снять фрак и боксовать на перекрестке"
После победы над Наполеоном русский офицер Михаил Щербинин поехал в Англию и увидел боксерские поединки. Распаленный зрелищем, он взял несколько уроков у местного чемпиона Джона Джексона, который тренировал лорда Байрона. Щербинин привез в Россию самоучитель и, вероятно, поделился знаниями с Пушкиным. Другие версии называют возможной причиной зарождения у писателя интереса к необычному виду спорта цикл очерков "Боксиана" от Пирса Игана, но суть одна: к английскому кулачному бою Пушкин приобщился не как зритель.
Пушкин был человеком сильным, спортивным: фехтовал на эспадронах (разновидность шпаги) так, что соперники остерегались, ездил верхом, плавал, ходил пешком десятки верст. Уже в 1827 году он учил боксировать семилетнего князя Павла Вяземского, сына друга. Тот вспоминал потом с нескрываемым восторгом: "Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих это делать, последних вызывал даже во время самих танцев. Всеобщее негодование не могло поколебать во мне сознания поэтического геройства, из рук в руки переданного мне Пушкиным".
"Поэтическое геройство, из рук в руки переданное" — вот формула, которая связывает Пушкина и бокс крепче любого учебника. Ему было интересно не только драться, но и понимать — как, куда и зачем. В мае 1836 года он писал жене из Москвы, пересказывая слова своего друга и мецената Павла Нащокина: "Разве в наше время, когда мы били немцев в "Красном кабачке", и нам не доставалось, и немцы получали тычки сложа руки?" Слово "тычок" некоторые исследователи впоследствии связывали с боксерской терминологией тех лет, приписывая термину значение короткого и прямого удара. Пушкин наверняка не случайно употребил данное слово, зная тонкости бокса.
Но главное, он подарил русскому языку глагол. В статье "Разговор о критике" Пушкин одним из первых употребил слово "боксовать": "…снять с себя фрак и боксовать на перекрестке с извозчиком. Это настоящая храбрость". Не драться, не кулачиться, а боксовать. Английский спорт, русское слово, пушкинская интонация. И глагол прижился, трансформировавшись в хорошо знакомое нам "боксировать".
Джек Лондон: боксер, репортер, пророк "белой надежды"
Если Пушкин популяризовал бокс как литературный термин, то Джек Лондон сделал его профессией. С детства он постоянно ввязывался в уличные драки — не от хулиганства, а от инстинкта. Систематические тренировки он начал проводить лет в 20, в Окленде, где познакомился с Херманом "Джимом" Уитакером, дипломированным боксерским инструктором британской армии. В студенческие годы Лондон дневал и ночевал в местном зале, предлагая спарринг каждому встречному. При росте 173 см разница в габаритах его никогда не смущала. Он лез к любому, кто был крупнее, проигрывал, вставал и лез снова.
Этот инстинкт перешел и в журналистику. Лондон работал боксерским обозревателем для оклендской газеты, а затем в New York Herald. Автор освещал исторический бой Джека Джонсона против Томми Бернса в Австралии (1908). Но настоящая история случилась после. Когда чернокожий Джонсон побил одного за другим всех светлокожих соперников, Лондон призвал Джима Джеффриса вернуться на ринг. "Джеффрис должен сейчас выйти со своей фермы и убрать эту золотую улыбку с лица Джонсона".
Лондон широко считается человеком, продвинувшим скандальное выражение "большая белая надежда", означавшее тогда в контексте бокса белокожего претендента, претендующего на победу над Джонсоном, хотя прямой цитаты из его статей нет. В любом случае Лондон уловил то, чего не видели другие: бокс в Америке был не только спортом, а еще и социальной драмой.
И написал об этом целый ряд книг. Повесть "Игра" (1905) — о боксере, который решает оставить ринг ради любви, но гибнет в последнем поединке. "Лютый зверь" (1911–1913) — о природном таланте, обнаружившем, что большой бокс — это коррупция и договорные матчи. "Кусок мяса" — о старом бойце, который погряз в нищете. "Мексиканец" — о молодом человеке, зарабатывающем на революцию кулаками: здесь бокс описан как метафора свободы.
По некоторым данным, Лондон и сам выходил на ринг, зарабатывая кулаками. Документальных подтверждений нет, но он точно описывал быт боксеров "по личному опыту", и эти описания пахнут потом, кровью и дешевым табаком, а не выдумкой.
Эрнест Хемингуэй: "Я побил господина Тургенева"
Знаменитый писатель боялся ударов по лицу. В детстве ему сломали нос в уличной драке, и вязкий страх остался надолго. В 14 лет Эрнест увидел в газете объявление об уроках бокса в Чикаго и записался на них. Объявление оказалось фальшивкой: клубу нужны были живые мишени для профи. В первый раз Хемингуэй "хорошенько получил", и ему посоветовали не возвращаться. Но он вернулся. И продолжал возвращаться, пока не перестал бояться.
Отец купил ему кожаные перчатки. Эрнест каждый день устраивал бои с тенью, а впоследствии у себя дома оборудовал ринг, где дрался сам и судил чужие бои. Писатель дружил с чемпионом мира Джином Танни, всю жизнь искал спарринг-партнеров — и находил, и проигрывал, и злился. Например, в 1929 году в Париже писатель Морли Каллаган отправил Хемингуэя в нокдаун ударом в челюсть, тот был вне себя, не от боли, а от унижения. Словно опасаясь похожего сценария, тяжеловес Джек Демпси в свое время отказался выходить против Хемингуэя. "Чтобы остановить его, пришлось бы бить всерьез, жестко, а я этого не хотел", — вспоминал боксер. Демпси понимал, что Эрнест на ринге был как в жизни: шел до конца, не берег себя, не щадил партнера.
Хемингуэй однажды объявил пари, пообещав заплатить $250 любому, кто продержится против него три раунда. Никто не согласился, критики предпочитали бить пером. И тогда бокс стал для Хемингуэя метафорой самого писательства — не игрой слов, а способом думать о литературе. "Я начал очень скромно и побил господина Тургенева. Затем я побил господина де Мопассана. С господином Стендалем у меня дважды была ничья, но в последнем раунде я выиграл по очкам. Но ничего не заставит меня выйти на ринг против господина Толстого", — писал Хемингуэй. Вот такая получилась боксерская иерархия литературы, выстроенная с абсолютной серьезностью.
"Бокс научил меня никогда не оставаться лежать, всегда быть готовым вновь атаковать… быстро и жестко, подобно быку", — размышлял писатель. При этом у него хватало и боксерских сюжетов, например в рассказах "Убийцы" и "Пятьдесят тысяч", в романах "Прощай, оружие" и "По ком звонит колокол".
Владимир Набоков: перчатки и переплеты
Представьте: петербургская квартира, начало века. В домашней библиотеке профессора права Владимира Дмитриевича Набокова стоит француз Эрнест Лусталло — один из отцов-основателей русской школы бокса, преподаватель фехтования, плавания и бокса, работающий в Петербурге с 1897 года. Лусталло обучает боксерской науке профессора и его сына. Мальчик Владимир учится бить и уходить от удара между книжными шкафами, среди запахов кожаных переплетов. А ведь это реальность.
В Кембридже Набоков усовершенствовал технику, а в Берлине в 1920-е годы подрабатывал, преподавая бокс и теннис детям богатых родителей. Русский аристократ, эмигрант, гений слова и тренер по боксу. Не самое обычное сочетание.
Но самое яркое применение боксерских навыков Набоковым случилось в январе 1927 года, и не в спортзале. Жена одного румынского скрипача, Косты Спиреско, покончила жизнь самоубийством из-за того, что супруг постоянно избивал ее. При этом ему удалось избежать наказания.
Набоков был вне себя от ярости, он с друзьями пришел в ресторан, где выступал Спиреско. Мужчины тянули жребий — кому ударить скрипача первым. Жребий пал на Набокова. Он дал пощечину, после чего, по сообщению газет, "наглядно продемонстрировал на оппоненте приемы английского бокса", пока его друг отбивал натиск оркестрантов. В полицейском участке Спиреско отказался выдвигать обвинения и пообещал вызвать Набокова на дуэль. Только секундант румына к Набокову так и не явился.
Можно спорить, благородно ли это или самонадеянно, но Набоков сделал то, чего не сделал суд: наказал человека, избивавшего женщину. И сделал это не словом — кулаком. Для писателя, который всю жизнь утверждал превосходство эстетики над моралью, это был момент, когда мораль победила.
Вместо заключения: "Песня о сентиментальном боксере"
В 1966 году Владимир Высоцкий написал песню, которая в идеальном мире должна была бы стать эпиграфом к любому разговору о писателях и боксе. "Песня о сентиментальном боксере" — шуточная, но только на первый взгляд. На второй — она переворачивает все, о чем мы только что говорили.
Сюжет прост, как удар джеб. Герой выходит на бой против сибиряка Бориса Буткеева из Краснодара и не может ударить. "Бить человека по лицу я с детства не могу", — поет Высоцкий. Он уходит, ныряет, жмется к канатам, принимает удары. Толпа свистит: "Ату его, он трус!" Буткеев лезет в ближний бой, здоровый, настырный. Герой даже просит его остановиться: "Устал ведь — отдохни!" Но Буткеев не слышит — и в итоге сам выдыхается. Рефери поднимает руку героя. Которой он не бил.
И вот тут происходит удивительное. Четверо писателей из нашей статьи — Пушкин, Лондон, Хемингуэй, Набоков, — каждый нашел в ринге что-то свое. Пушкин нашел слово. Лондон — социальную драму. Хемингуэй — метод письма. Набоков — орудие справедливости. Все четверо выходили на ринг, как и лирический герой Высоцкого, но не для того, чтобы просто бить. И каждый из них в итоге одержал свою победу. Все эти победы разные, но приводят к одному парадоксальному выводу: в боксе главное — не удар.
Есть нечто более важное и глубокое в этом виде спорта. Писатели это поняли еще много лет назад.
Денис Бояров