На большой ретроспективе Виктора Борисова-Мусатова в Третьяковской галерее на Кадашевской набережной многолюдно, словно и не середина июля за окном. Экскурсии сменяют одна другую. И аплодисменты экскурсоводам в финале звучат театральным эхом к живописным спектаклям картин Виктора Эльпидифоровича.
Выставка "Виктор Борисов-Мусатов. Гармония образа" (куратор - Евгения Илюхина) - из числа долгожданных и многотрудных, собравшая произведения художника из 23 музеев России, Казахстана, Беларуси, Армении, а также из частных коллекций.
Выставка "Виктор Борисов-Мусатов. Гармония образа" (СМОТРЕТЬ ФОТО)
Проект неожиданно превращает Борисова-Мусатова из меланхоличного певца усадебного "далека" в предтечу нового искусства ХХ века. В художника, из голубых далей и окоемов-водоемов картин которого вышли не только символисты "Голубой розы", но и бунтарь Михаил Ларионов, и придумавший "сферическую перспективу" Кузьма Петров-Водкин, и мастера "беспредметного искусства".
В этом "сломе" привычных паттернов нынешняя выставка выглядит своеобразным приквелом проекта "Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в 1920-х-1940-х годах", который недавно делали Музей Москвы и РОСИЗО. А Борисов-Мусатов, умерший от разрыва сердца в 35 лет в 1905 году, оказывается среди основных героев отечественного искусства ХХ века. Собственно, Михаил Ларионов в проектах своей истории искусства и называл его - и Михаила Врубеля - мастерами, определившими поиски художников нового века.
Читайте "Российскую газету" в Max - подписаться
Дело, разумеется, не только в том, что Борисов-Мусатов, как и саратовские символисты, тоже с волжских берегов. Важнее, что он, учившийся три года в частной академии Фернана Кормона в Париже, вполне успешно участвовавший в выставках в Париже, Мюнхене, Берлине, хорошо знавший кружок Марианны Веревкиной и Алексея Явленского (в честь Веревкиной он даже назовет свою дочь Марианной), принес опыт нового французского искусства не только "в глушь, в Саратов", но и на выставки Московского товарищества художников в Москве и Петербурге.
Его друг Игорь Грабарь вспоминал о встрече с Борисовым-Мусатовым в 1898 году, когда тот был в Германии проездом из Парижа в Саратов: "Маленький, горбатый, с худощавым бледным лицом, светлыми волосами ежиком и небольшой бородкой, он был трогательно мил и сердечен. Мы все его любили, стараясь оказывать ему всяческое внимание, и только подшучивали над его ментором Кормоном. Мусатов был всецело во власти импрессионистов, писал в полудивизионистской манере, в холодных голубых цветах".
На самом деле кумиром Борисова-Мусатова был Пюви де Шаванн. Собственно, он собирался учиться именно у Пюви де Шаванна. Но не сложилось. Молодой художник с юмором описывал попытку стать учеником мэтра: "Я все время боялся, что к моему приезду он возьмет да помрет, - ведь ему уже за 70 лет. Но он сделал хуже - женился и перед свадьбой закрыл свое ателье. По приезде сюда я разыскал квартиру этого новобрачного и явился к нему часов в девять утра. Я застал его в бледно-сиреневом халате и высказал ему свое желание. И он, хотя и проникся чувством уважения к моему стремлению, но все-таки с грустью заявил, что уже больше учеников не имеет". В итоге Виктор Эльпидифорович поступил в студию Кормона. Впрочем, как показывает в статье в каталоге Евгения Илюхина, это не помешало Борисову-Мусатову усвоить "французский рецепт" работы Пюви де Шавана и Мориса Дени.
Читайте также:
Главные выставки лета-2026 в Москве и Петербурге: Третьяковка, Пушкинский, Эрмитаж, Гараж
Приемы, привезенные из Парижа, Борисов-Мусатов не таил. И Петров-Водкин вспоминал о его уроках: "Просто и крепко рассказывал он о работе в Париже, где делают живопись, где "фантазии" в кавычках - грош цена; как каменщику при кладке дома некогда грезить, так и живописцу там не до этого. За сюжетом там не бегают, сюжет - это сама стройка картины".
Кажется, что фраза "делать живопись" - родом из времен "новой вещественности" 1920-х. Но тут-то речь о воздушных, неземных видениях Серебряного века, о картинах, чьи героини кажутся бестелесными призраками, тающими видениями, где розоватые облака над былой роскошью Зубриловки рифмуются с белоснежной графской усадьбой, где шармер-петиметр (например, в картине "Гармония") появился то ли из снов, то ли из тургеневских "дворянских гнезд", то ли визионерских мечтаний.
Сам художник заметит: "Я старался выразить эту идею гармонии. А кругом меня все диссонансы, от которых я нигде не могу скрыться". Однако гармония - это идея не только музыкальная, но и математическая. Рациональная выверенность композиции, четкая система работы, поиск новых ракурсов и неожиданных материалов, обращение к темпере и пастели - именно с этого начинаются "Призраки", "Гобелен", "Водоем", "Изумрудное ожерелье" Борисова-Мусатова. Иначе говоря, он не поверял алгеброй гармонию, он с алгебры начинал.
О том, что Борисов-Мусатов выстраивал свои картины как театральные постановки, известно многим. Его младшая сестра Елена, терпеливая модель, которая всегда была рядом, вспоминала, что для "Автопортрета с сестрой" она позировала в белом платье в виде кринолина, которое шилось дома". Пару лет спустя для картины "Романс" она сидела все в том же платье с кринолином на старинной кушетке, играла на уцелевших в доме цимбалах, звук которых брату очень нравился. Другая любимая модель Надежда Юрьевна Станюкович, которая напоминала Борисову-Мусатову образ Симонетты Веспуччи, музы Боттичелли, "отлично позировала в костюме своей прабабушки" - в шелковым капоре с кружевным воротником. Сохранилось воспоминание коллеги о работе Борисова-Мусатова над полотном "Изумрудное ожерелье" в 1903-1904 годах в Черемшанах, под Хвалынском художник привез с собой костюмы и попросил барышень позировать ему: "Началось переодевание, завивка и наконец вся компания отправилась в сад. Зрелище было очень своеобразное: среди колонн, среди цветов и газонов В.Э. ставил свою стилизованную натуру и фотографировал. Получалось полное воспроизведение эпохи. Впоследствии из этих снимков и этюдов создалась целая серия работ".
На выставке можно сравнить фотографии Борисова-Мусатова, сделанные очень профессионально, этюды и окончательные варианты картин. При этом снимки запечатлевали не столько детали, сколько композицию, позы, настроение. Они оказывалась фиксацией "живых картин" и в то же время единственным свидетельством этой фантазийной реальности. Живопись же окончательно завершала превращение этого свидетельства в реальность - с холстом, темперой и пастелью. Неудивительно, что фактура ткани, как и мотив гобелена для Борисова-Мусатова становится столь же важен, как выбор краски темпера. Картина была его "машиной" для превращения тщательно продуманных "видений" в реальность.
Примерно тем же занимаются кинорежиссеры. Правда, они в ХХ веке использовали не холст, а кинопленку. Сравнение, на первый взгляд, кажется неуместным. Поскольку Борисов-Мусатов, который мог говорить, что своим сюжетам он обязан Веронезе и Боттичелли, мечтавший о монументальных росписях, вроде бы пишет не движение, а остановленное прекрасное мгновение. И тем поразительней, что он, если так можно выразиться, работает с внутрикадровым монтажом. По крайней мере так, похоже, шла его работа над картиной "Реквием", посвященной памяти Надежды Юрьевны Станюкович.
Надежда Юрьевна, так похожая на Симонетту Веспуччи, поехала вслед за мужем на русско-японскую войну сестрой милосердия и не смогла перенести ужасов войны, - она потеряла рассудок и умерла в клинике доктора Усольцева для душевнобольных. Единственный человек, которого она узнавала в последние дни, был Борисов-Мусатов. Работая над "Реквиемом", художник делает на прозрачной кальке копии фигур с фотографий картин, в том числе с портретами Станюкович. "Получилось много отдельных фигурок, и он начал играть ими, как солдатиками, составляя из них группы", - так описывал работу художника над композицией муж Надежды Юрьевны Владимир Станюкович, написавший биографию Борисова-Мусатова.
Есть соблазн сказать, что картины Виктора Эльпидифоровича - своего рода реквием уходящей эпохи, или ее "лебединая песнь", как выразился Яков Тугенхольд. Но все же это не так. Искусство для него - способ противопоставить "диссонансам", "от которых не скрыться", рукотворную материальность картины как свидетельства о "пределе вневременном". Он предложил грядущему веку не эскапизм, а возможную точку опоры. Ту, что ему самому помогла выстоять.
Читайте также:
6 выставок, на которые стоит сходить этим летом в Москве. Подборка "РГ"
Автор: Жанна Васильева