В начале 90-х годов мир узнал, что у Маяковского есть дети. Профессор социологии нью-йоркского Леман-колледжа Элли Томпсон объявила себя дочерью поэта и попросила называть ее Еленой Владимировной. В это сразу не поверилось как людям, далеким от поэзии, так и почитателям поэта. Что неудивительно - Маяковский вскоре после смерти стал именно таким - безупречным (и бесполым) певцом социалистического строительства. Женщинам рядом с живым памятником было не место - даже имя Лили Брик вплоть до 60-х старались замалчивать.
В Америке, меж тем жили жена и дочка поэта, чье происхождение, по инициативе матери для окружающих было тайной. Ведь Маяковский после смерти принадлежал советской власти, а она могла бы и не допустить, чтобы у него за океаном были какие‐то дети. И женщины могли только предполагать, на что могут пойти коммунисты ради поддержания мифа о поэте. Но за несколько лет до смерти матери дочь уговорила ее оставить воспоминания на магнитофонной пленке и отчасти на бумаге. Из них опубликованы до сих пор только маленькие фрагменты, остальное пересказала Патриция.
На основе этих воспоминаний и написала свою книгу, посвященную юбилею - 100- летию со дня рождения Хе́лен Патри́сии То́мпсон, научный сотрудник Государственного музея В. В. Маяковского Галина Антипова
"Милые мои Элли" - так назвал в письме Владимир Маяковский русскую эмигрантку Элли (Елизавету) Джонс, с которой встретился в Нью-Йорке, и девочку Хелен Патрицию, которая у них родилась.
Это рассказ о судьбе, прошедшей под знаком любви к поэту, о трагической судьбе самого поэта и о том, как судьба Патриции всегда была связана с личностью отца, которого она видела только один раз в раннем детстве. Книга о том, что значило для поэта рождение дочери, как он мечтал, что она станет его продолжением, и о том, сбылось ли это. Маяковский тут для нас непривычный, живущий не только стихами и житейскими неурядицами, но и - ухаживающий за женщиной, разбрасывающим вокруг нее цветы, объясняющийся в любви...
Но главные героини книги - полные неизвестных нам прежде фактов, слагающихся в новый образ незаурядного человека - "две Элли". О них - фрагмент из новой книги.
Г. Антипова "Милые мои Элли…" Американская одиссея Владимира Маяковского. - Москва: Бослен, 2026
...Напротив великого поэта оказалась не серая мышка и уж подавно не Эллочка-людоедка (почти тезка), а человек с нормальными литературными интересами и вкусами. Дочь ее задает риторический вопрос: "Сколько молодых красавиц, интересно, посмели бы бросить вызов поэту мирового масштаба?" Мы ответим: многие русские девушки хорошего дореволюционного воспитания. Иные из них и сами были поэтами, две - мирового масштаба. Анна Ахматова еще и красавицей была. Вот если добавить: "молодых красавиц, выросших в глухой провинции", - тогда и правда будет удивительно.
Читайте также:
Вечер продолжался. Заморский гость оказался перед Элли и спросил, читала ли она его. Она не стала задавать трудных вопросов, а просто ответила, что читала, но на поэтические вечера не ходила: некогда было. Он сказал:
- Все красивые девушки так говорят. А когда я спрашиваю, какие стихи они читали, они отвечают: "Одно длинное и одно короткое".
Маяковский далеко не в первый раз в жизни встречал девушку, которая могла бы ответить иначе, но от красного словца перед новой знакомой удержаться, конечно, не мог. Да и привык он уже, что кругом в лучшем случае заурядные советские барышни. Элли ответила:
- Я не знаю ваших коротких стихов - кроме рекламных лозунгов.
Не слишком удачный ответ, если придираться (у раннего Маяковского коротких стихов немало), но по ситуации - достойный. Маяковского этот ответ не должен был обидеть: он сам говорил, что рекламные тексты - "поэзия самой высокой квалификации", и готов был доверить их сочинение Пушкину. Неожиданно было, что так ответила американка, хоть и русская.
И он ее увидел.
Ей было двадцать лет (а Бурлюк потом подумал, что за тридцать). Грация манекенщицы, огромные глаза, прекрасные волосы. Хорошие манеры. Хороший, правильный русский язык. И, что важно, она была высокая. Потом Маяковский и о Наталье Брюханенко говорил: "Вот такая красивая и большая мне очень нужна"; и Татьяне Яковлевой писал: "Ты одна мне ростом вровень". Правда, по нынешним временам Элли высокой не назвали бы: пять футов пять с половиной дюймов - около 165 сантиметров. Но тогда это для женщины считалось немало. К тому же, как заметила Патриция, "из-за худобы она казалась выше, чем была на самом деле".
Разговор продолжился. Элли попросила объяснить ей некоторые синтаксически необычные моменты в его стихах, а потом процитировала какую‐то его строчку. Наконец призналась, что единственная книга, которую она привезла с собой из России, - сборник его стихов. Книги с собой не было: она отдала ее Элмеру Моду. Так Элли и мы остались без дарственной надписи Маяковского. В тот момент он бы написал скорее что‐нибудь шуточное, чем трогательное, но в любом случае оригинальное. Потом, может быть, надписи и были, но она уничтожала все следы их знакомства, кроме рисунков. Еще один эпизод случился через несколько лет - о нем чуть позже.
Читайте также:
Павел Басинский: Сделано в Америке
А теперь началась сказка. Явилось на сцену любовное зелье.
"Когда наступило время поручить Изольду корнуэльским рыцарям, мать ее набрала трав, цветов и корней, положила их в вино и сварила могучий напиток. <...> Такова его сила, что те, которые выпьют его вместе, будут любить друг друга всеми своими чувствами и всеми помыслами навеки, и в жизни, и в смерти" (Жозеф Бедье. "Роман о Тристане и Изольде").
Но выпили напиток не вместе. Она сидела, Маяковский возвышался над ней. С умыслом или без, он склонился так, что оказался почти на коленях. Элли, хоть и была заранее предупреждена, плохо справлялась с волнением.
Ей стало невыносимо жарко: на ней было тяжелое черное платье. Маяковский вызвался принести ей лимонада. Принес высокий стакан с бледно-зеленой жидкостью. Вкус ей показался знакомым: "Пахнет, как рождественская елка". Это был, конечно, можжевельник из джина ("Самогонного", - не забыла отметить Патриция). "Попивал в барах с янками джин..." Но он не выпил.
Рождество вообще‐то не праздник влюбленных, но хвойный запах в комнате - всегда романтика. Тут могла бы звучать музыка Вагнера, а мы невольно вспоминаем Булата Окуджаву:
Синяя крона, малиновый ствол,
Звяканье шишек зеленых.
Где‐то по комнатам ветер прошел:
Там поздравляли влюбленных...
Под запах великого праздника рождалась любовь.
Он снова встал перед ней на колени, долго умолял пообедать вместе, позвал на прогулку по магазинам, причем вдруг сказал: "Мне нужно купить подарки моей жене".
Тут же рядом стояла и Лидия Мальцева, ожидавшая случая вступить в бой. Элли по-прежнему желала ей успеха.
"Маяковский настоял, чтобы мы обе пошли с ним ужинать, я пошла с ними, хотя у меня начался ужасный жар". Потом, на трезвую голову, она записала в дневнике: "Он сразу говорит, что женат. Однако настаивает, чтобы я дала ему свой номер телефона".
В ресторане Элли не могла есть, но много говорила, а Лидия все время ее перебивала, вставляя афоризмы Оскара Уайльда как собственные остроты - это был ее излюбленный способ кокетства, который на заурядных людей действовал неплохо. В какой‐то момент Маяковский сказал ей: "Лидия Павловна, успокойтесь, мы все читали Уайльда".
Он казался взволнованным. Потом втроем по Пятой авеню дошли до его квартиры. Элли становилось все хуже. На высоких каблуках она едва держалась на ногах. Им пришлось зайти в комнату Маяковского.
"Казалось, сердце сейчас разорвется... В квартире было дурно, и я не выдержала: "Лидия, надо было мне идти домой. Мне дурно!" Я схватилась за грудь.
Обеспокоенная моим состоянием, Лидия закричала на Маяковского: "Что вы давали ей пить? В ее напитке был алкоголь? У нее аллергия на алкоголь. Ей сердце не позволяет!" "О боже, дочь моя! (Она называла меня так, относясь ко мне с материнской заботой.) Дай я расстегну тебе платье. Принесите мокрое полотенце", - сказала она и начала меня раздевать...
Мне стало лучше, но ненамного. Последнее, что я помню: они стояли посреди комнаты, ее руки - на его плечах, его - на ее талии. Они выглядели довольно робкими. Потом я, должно быть, отключилась".
Это обратный перевод воспоминаний Элли с английского. По-русски Лидия, конечно, кричала что‐то вроде:
"Вы ее что, напоили? Что вы туда подлили? Ей нельзя пить, у нее от этого удушье!" (Аллергия - тогда и слова такого нормальные люди не знали.) И, скорее всего, при всей своей любви к эффектным фразам, она сказала не "О боже, дочь моя", а "Господи, дочка!" (или "доченька").
Куда переместились руки с плеч и талии (поза, как перед танцем), история умалчивает, но никаких отношений между Маяковским и Лидией в результате не завязалось.
Выбор был сделан. Может быть, решающую роль сыграл Оскар Уайльд. Маяковский ценил в женщинах ум, а нарочитого умничанья не терпел ни в женщинах, ни в мужчинах.
Элли говорит дальше: "Не знаю, сколько джина добавили в тот напиток, но явно больше, чем я могла выдержать. Жара, прогулка, подъем по крутым ступенькам - я и без джина упала бы в обморок!"
Таков был их любовный напиток. Ей - и вправду для любви на всю жизнь. А он... Он с ней не выпил. У него за морем уже была своя роковая любовь, возникшая без всяких зелий. Изольда из легенды должна была выпить напиток с королем Марком, а с Тристаном выпила по ошибке. Здесь все было продумано, и король Марк в расчет не принимался. Наш герой мог бы сказать словами сердцееда Печорина из "Княжны Мери": "Я спас ее от обморока на бале". Правда, сам и довел до обморока. Но потом спас.
Элли проснулась:
"Пора домой". - "Нет, только не домой! - возразил Маяковский. - Хотите поехать на Бруклинский мост, девочка? <...> Я хочу праздновать!" - "Праздновать что?" - "Праздновать! Праздновать! Нью-йоркские такси могут все - даже отвезти русского поэта с двумя русскими девушками на Бруклинский мост среди ночи".
Съездили. Полюбовались с моста на луну. Трое русских нью-йоркской ночью в тумане ходили по знаменитому мосту, ощущая его вибрацию как "гул, который проходит через все твое тело", и один из них - русский поэт - был в эти минуты совершенно счастлив. Элли подробно писала, как он восхищался мостом, которому потом посвятил стихотворение. Но не в восторге перед инженерным достижением (действительно выдающимся) было дело:
Маяковский праздновал новые отношения с этим городом, с необыкновенной строгой девушкой.
Потом Маяковский развез своих спутниц по домам. Они с Лидией договорились вечером сходить куда‐нибудь вместе. Он хотел сначала отвезти Лидию, еще побыть с Элли, но Элли не согласилась. Оставаться с ним наедине она не хотела: смущала ситуация. Она вышла из машины первой и поднялась к себе.
Читайте также:
Кино о женщине, которую любил Маяковский: В Москве прошла премьера сериала "Лиля"