В экономике есть состояния, которые можно описать простыми закономерностями. Например, растёт промышленность — экономика растёт, инвестиционный спрос падает — появляются симптомы замедления. Российской экономике в 2026 году такой простой диагноз поставить уже нельзя. Она одновременно демонстрирует высокую текущую устойчивость и всё более заметные ограничения дальнейшего роста: низкая безработица соседствует с охлаждением спроса, некоторое улучшение рентабельности — с ослаблением инвестиционной активности.
Экономика продолжает демонстрировать слабые импульсы роста, но всё больше за счёт уже созданного потенциала и точек концентрированного спроса, тогда как формирование следующего цикла роста остаётся неопределённым.
В этих условиях нынешнее состояние точнее описывать не как кризис, а как затяжную паузу. Прежние источники ускорения близки к исчерпанию, а новые ещё не сформировались и далеки от того масштаба, который бы обеспечил следующий инвестиционный цикл.
В цифрах разница между 2024–м и 2025–2026 годами выглядит особенно остро. В 2025–м российский ВВП вырос всего на 1% после 4,9% в 2024–м. В I квартале 2026 года экономика сократилась на 0,2% год к году, хотя уже во II квартале вернулась к росту на 1,3% в годовом выражении, по итогам первого полугодия прирост составил 0,6%.
При этом даже Банк России характеризует текущую динамику как умеренный рост, а актуальный сентябрьский макроопрос регулятора даёт медианную оценку роста ВВП в 2026 году лишь на 0,5%.
Быстрый рост последних лет давал бизнесу возможность одновременно решать несколько задач: расширять импортозамещающие производства, нанимать людей, повышать зарплаты, перестраивать цепочки поставок. Теперь возможности существенно ограничены. После признаков перегрева рынок труда немного остывает, замедляются темпы роста зарплат, дефицит труда перестаёт быть слишком напряжённым.
Однако это вряд ли признак улучшения: если ещё пару лет назад повышение зарплат поддерживало потребительский спрос и позволяло бизнесу переносить растущие издержки в цены, то теперь этот механизм существенно ослаб.
Другой сигнал приходит из торговли. Особенно показательно это для оптовой торговли: она отражает не только конечное потребление, но и движение товаров по производственным цепочкам. Когда она перестаёт расти, это может быть ранним индикатором того, что предприятия начинают осторожнее пополнять запасы, сокращают заказы и откладывают часть расходов.
При этом розничный спрос пока сохраняет положительную динамику (за исключением платных услуг населению, где тоже наметилось снижение), а значит, проблема заключается не в одномоментном исчезновении потребителя, а скорее в изменении поведения бизнеса и структуры спроса.
Заметнее стала и неопределённость. По итогам III квартала 2026 года индикатор бизнес–климата Банка России опустился до минимальных значений с середины 2022–го — минус 2,7 пункта. В сентябре он несколько улучшился до −2,3 пункта против −3,6 пункта в июле, прежде всего за счёт более оптимистичных ожиданий компаний относительно производства и спроса в ближайшие 3 месяца.
Отдельный источник неопределённости — инфляция. Банк России крайне осторожен в отношении смягчения денежно–кредитной политики, и рост цен действительно демонстрировал замедление до лета или до начала возникновения сложностей на российском топливном рынке. Сокращение производственных мощностей и перебои подали новый ощутимый импульс в ценовые ожидания бизнеса и населения, и это притом что цены на бензин (благодаря усилиям государства) выросли заметно меньше, чем можно было ожидать.
Но всё же ключевое ограничение для роста российской экономики сегодня — это, безусловно, инвестиционный цикл. После нескольких лет быстрого роста инвестиции в основной капитал начали сокращаться ещё в 2025 году, а в первом полугодии 2026–го падение достигло 6,6% в годовом выражении. Даже если Банк России продолжит курс на смягчение денежно–кредитной политики, эффект для реального сектора не будет быстрым.
По нашим оценкам, импульс от улучшения условий кредитования на спрос со стороны крупного бизнеса проявляется через 9–12 месяцев. Поэтому даже при дальнейшем снижении ставки заметное оживление инвестиционной активности, вероятнее всего, станет видно не раньше второй половины 2027 года.
При этом важно не столько само падение инвестиционного показателя, сколько его качество. С одной стороны, бόльшая часть производств в обрабатывающем секторе (70% по ВДС) продолжили наращивать инвестиции после введения санкций, однако свыше половины из них (40% по ВДС обрабатывающего сектора) инвестировали в "закрытый контур" — то есть в виды деятельности без существенных мультипликативных эффектов для остальной экономики.
Кроме того, лишь небольшая часть инвестиций была связана с ростом производительности производств. За 2022–2025 годы индекс инвестиций в основной капитал в отечественном химическом производстве превысил 300% (к 2021 году), однако не принёс и 10% роста производительности труда отрасли.
Инвестиции в металлургическом секторе в 2022–2025 годах вовсе сопровождались сокращением производительности труда. Самыми "полезными" для экономики оказались инвестиции в импортозамещение — мобилизация ресурсов сопровождалась не только ростом выпуска, но и ростом производительности труда в производстве компьютеров, электрооборудования, прочего транспорта.
Проблема глубже: дело не только в том, какие сектора инвестируют, но и в том, в какие именно объекты направляются вложения. По нашим оценкам, структура инвестиций в России остаётся существенно смещённой в сторону инфраструктуры — гражданской и связанной с ВПК (её доля примерно в 1,5–2 раза выше, чем в странах ОЭСР), при этом именно такие вложения обычно дают наименьший вклад в рост совокупной факторной производительности.
Хотя доля отечественных инвестиций в объекты интеллектуальной собственности в структуре инвестиций в основной капитал постепенно растёт (с 2017 года она увеличилась примерно в 2,3 раза), она по–прежнему в 2–3 раза уступает уровню ОЭСР.
Чтобы вывести экономику из затяжной паузы, одного смягчения денежно–кредитной политики недостаточно. Главным условием следующего инвестиционного цикла и, соответственно, цикла экономического роста должен стать рост совокупной факторной производительности. Причём речь идёт не только о внедрении отдельных технологий. России предстоит одновременно решать задачу переобучения кадров, повышения качества менеджмента и автоматизации рутинных операций.
Автоматизация в этой логике нужна не столько для механической замены работников, сколько для высвобождения людей из повторяющихся процессов и их перераспределения в те сферы, где требуется принятие решений, инженерные компетенции, разработка новых продуктов и работа с технологиями. При дефиците труда это уже не вопрос только технологического престижа.
Учитывая, что российскими предприятиями и целыми отраслями за последние годы в условиях санкционных ограничений был сделан большой шаг в сфере импортозамещения, нельзя обойти стороной обсуждение рисков развития "неподходящих" технологий (от англ. — so–so technologies). Технологии, оптимизированные под одни рынки и в одних условиях, могут оказаться неэффективны в других условиях или непригодны на других рынках.
Импорт же новых решений также может оказаться "неподходящим": передовое оборудование само по себе не повышает производительность, если предприятие не обладает необходимым качеством управления, квалификацией персонала и организационными возможностями для его использования.
Другой риск — накопление проблем, связанных с неэффективным распределением капитала, труда и предпринимательских ресурсов между компаниями и секторами. Наши оценки показывают, что потери производительности, связанные с неэффективным распределением ресурсов, могут составлять порядка 1,5–3% в год. На горизонте одного года это выглядит умеренным эффектом, на десятилетнем горизонте речь уже может идти о кумулятивной недополученной производительности порядка 15–30%.
При этом усиление роли государства в структуре спроса объективно повышает риск того, что капитал будет направляться прежде всего туда, где риски для инвестора минимальны, а не туда, где потенциальная производительность максимальна.
Это не означает, что государственный заказ или предприятия "закрытого контура" следует воспринимать как фактор торможения. Напротив, именно вокруг них сегодня могут возникать новые точки промышленного развития. Но для нового инвестиционного цикла принципиально важно создать мост от "закрытого контура" к широкому гражданскому рынку и масштабировать технологии двойного назначения.
Спецтранспорт, спутниковая навигация и связь, оптика и сенсоры, композитные материалы, медицинское оборудование — всё это примеры направлений, где компетенции и технологии двойного назначения способны стать основой новых частных рынков. При этом критически важно поддерживать экспорт такой продукции ещё на ранних этапах, когда компания только формирует продуктовую линейку и пока не может самостоятельно нести все риски выхода на внешний рынок.
Не менее важна и другая основа будущего роста — снижение барьеров входа и рыночной власти действующих игроков. Наши оценки показывают, что соответствующие ограничения могут формировать около 25% потенциальных потерь совокупной факторной производительности.
В такой ситуации поддерживать производительность означает не только помогать уже существующим предприятиям, но и позволять новым эффективным компаниям входить на рынок, расти и отбирать ресурсы у менее эффективных конкурентов. Однако "позволять" — вовсе не значит слепо раздавать субсидии.
Бизнесу нужны не только деньги, но прежде всего длинные и предсказуемые правила игры. Отсюда следует важный принцип промышленной политики: государственная поддержка (где она действительно необходима) должна создавать конкурентную среду, а не консервировать существующую структуру производства. Важно не просто выбирать отрасли и предприятия — получателей поддержки, а создавать условия, при которых эффективная компания получает те же шансы на доступ к инфраструктуре, финансированию и государственным инструментам, что и исторически крупный игрок.
Поддержка должна позволять предприятию пережить период высоких рисков, но не превращаться в постоянную страховку от конкуренции. Иначе ресурсы будут оставаться в секторах и компаниях с низкой отдачей, а механизм структурной перестройки экономики ослабевать.
Отдельного упоминания требует и налоговая политика. Повышение налоговой нагрузки в последние годы существенно сказалось на предприятиях. Ожидать, что новый инвестиционный цикл сам собой запустит механизм послаблений, не стоит, но важная задача для государства на перспективу — как минимум не допускать дальнейшего расширения налогового бремени, а по мере появления фискального пространства рассматривать его снижение в отдельных секторах, где эффект для инвестиций, технологического обновления и экспорта может быть особенно высоким.
Это не должно означать широких и бессрочных льгот, гораздо эффективнее связывать налоговые стимулы с конкретными инвестициями в производительность, НИОКР, новое оборудование и выход на внешние рынки.
Макротренды обладают выраженной отраслевой и региональной спецификой, что особенно наглядно демонстрирует диспропорция в динамике двух соседних субъектов СЗФО. В 2025 году промышленное производство Санкт–Петербурга выросло на 5,4% (обрабатывающие производства прибавили 7%), что, однако, стало заметным замедлением после 10,9% в 2024–м. В Ленинградской области промышленность по итогам 2025 года скорректировалась до 96,6% от уровня предыдущего года.
На этом фоне СЗФО в целом сохранял символический рост: по итогам года ИПП по округу составил 100,9% к аналогичному периоду прошлого года, при этом из 11 регионов рост показали не все.
Ситуация 2026 года лишь закрепила этот разрыв. За январь–июль 2026 года Петербург, сохраняя умеренные темпы, показал ИПП на уровне 106,6%, тогда как в Ленинградской области спад ускорился до 89,3%. Ключевая причина кроется не в краткосрочной конъюнктуре, а в фундаментальных различиях отраслевой специализации регионов, их ориентации на разные рынки и различной функции в экономике страны.
Это хорошо отражает динамика по СЗФО в целом: округ за первое полугодие продемонстрировал околонулевую динамику ИПП, при этом пять субъектов показали рост, а оставшиеся шесть, соответственно, снижение.
Автор — Анна Федюнина, член Экспертного совета Госсовета РФ по направлению "Промышленность", заместитель директора Центра исследований структурной политики ВШЭ, эксперт Технического кластера ООН по критическим минералам.