Галоши: от экзотики до символа чеховского Беликова
Историк моды и культуры, старший научный сотрудник Музея истории Санкт-Петербурга Мария Терехова на протяжении многих лет занималась исследованием того, что в нашей стране в XIX–XX веках носилось на ногах. И по итогам длительной работы выпустила в прошлом году «Очерки культурной истории обуви в России». Книга вышла в серии «Библиотека журнала "Теория моды"». Weekend в рамках совместного проекта с изданием публикует фрагменты о резиновых сапогах и галошах — самой майской теме для широкой российской публики.
[...] Лидером в производстве резиновой обуви (а точнее, «обуви для обуви», ведь галоши надевались на кожаные туфли или ботинки) стало основанное в 1860 году в Санкт-Петербурге Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры (Т.Р.А.Р.М).
Первая резиновая фабрика в России появилась в 1832 году — еще до того, как американский изобретатель Чарльз Гудьир запатентовал революционную для отрасли технологию вулканизации резины, благодаря которой изделия из природного каучука становились крепче и долговечнее. Однако долгое время резиновые галоши оставались скорее экзотикой, уступая по распространенности защитным изделиям из дерева и кожи (клоги, паттены). Именно о кожаных галошах идет речь в повести Владимира Соллогуба «История двух калош», опубликованной в 1839 году в журнале «Отечественные записки»:
«Бедные калоши! Люди, которые им исключительно обязаны тем, что они находятся на приличной ноге в большом свете, прячут их со стыдом и неблагодарностью в уголках передней; а там они, бедные, лежат забрызганные, затоптанные, в обществе лакеев, без всякого уважения».
Ситуация изменилась в 1860-х годах: Т.Р.А.Р.М. в короткие сроки наладил действительно массовый выпуск резиновых галош: в 1860–1861 годах произвели 220–223 тысячи пар, а в 1880 году—более двух миллионов пар — внушительные показатели для того времени. По своим защитным качествам резиновые галоши значительно превосходили кожаные и, что не менее важно, стоили меньше. И все же моментального перехода горожан «на резину» не случилось: кожаные галоши оставались в быту вплоть до начала XX века, хоть и приобрели со временем негативную коннотацию, связанную с отсталостью и консерватизмом. Такие галоши, по всей видимости, носил и учитель греческого языка Беликов, персонаж чеховского рассказа «Человек в футляре». Когда автор пишет, что он «покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами», читателю становится ясно: галоши на нем были именно кожаные, ведь эластичные резиновые не могли греметь. О другом малоприятном чеховском персонаже — действительном статском советнике Кукушкине в «Рассказе неизвестного человека» — прямо сказано, что тот шаркал кожаными калошами.
В первые годы массового выпуска резиновых галош их часто критиковали с эстетической точки зрения: «Конечно, резиновые калоши лучше других исполняют свое назначение, но они так безобразны, что многие дамы от них отказываются и употребляют кожаные калоши или ботинки на пробковой подошве»,— писал обозреватель петербургских мод в 1860 году. Тем не менее во второй половине XIX века резиновые галоши уверенно набирали популярность и к концу столетия стали непременным атрибутом культурного человека. Отсутствие галош, в свою очередь, служило показателем либо низкого социального положения, либо крайней бедности.
[...] Накануне Первой мировой войны в России действовало несколько фабрик по производству резиновой обуви. Помимо безусловного лидера «Треугольника» существовали крупные московские фабрики «Богатырь» и «Проводник» (последняя основана в Риге в 1889 году и переведена в Москву в 1915 году). К 1916 году в Москве действовало около десяти фирм, специализировавшихся на оптовой и розничной торговле только галошами. Однако в военное время, когда исполнялись крупные государственные заказы, производство гражданской продукции, в первую очередь галош, резко уменьшилось, а спрос на них — взлетел: кожаная обувь из-за дефицита сырья стала фактически недоступной для значительной части населения.
[...] В межсезонье мужчины и женщины носили гамаши — для тепла и галоши — для защиты от влаги и грязи, хотя утепленные модели на байке помогали также и сберечь тепло. Оба предмета были органичной частью городской повседневности, именно в таком качестве они появлялись на страницах многочисленных рассказов, фельетонов, повестей... Помните из детских стихов Самуила Маршака конфуз, который случился с человеком рассеянным с улицы Бассейной?
Стал натягивать гамаши
— Говорят ему: «Не ваши!»
Галоши в раннесоветском контексте оказались не только насущным утилитарным предметом, но и важным социокультурным маркером, знаком принадлежности к «старорежимной» (дореволюционной) городской культуре или же атрибутом нового «культурного быта». Неслучайно булгаковский герой доктор Борменталь говорил, что у пролетариев нет галош: в пролетарской и крестьянской среде «обувь для обуви» считалась роскошью. А для интеллигентных горожан галоши долгое время оставались неотъемлемой частью бытовой культуры и предметом гигиенического назначения. «Было как-то даже неприлично прийти куда-нибудь в учреждение или к кому-нибудь в гости без галош или без бот»,— вспоминал московскую повседневность 1920–1930-х годов архитектор Борис Маркус.
А вот свидетельство писателя Даниила Гранина о повседневности ленинградской:
«У всех на ногах блестели галоши. Их снимали в раздевалках, в гардеробе и входили в дом без уличной грязи. Боты, галоши, глубокие, мелкие, дамские на каблуках, толпились в передней у вешалки. Внутри они были выложены малиновой байкой. Чтобы опознать свои галоши, владельцы прикрепляли изнутри к ним металлические буквы — свои инициалы».
В годы Гражданской войны предприятия резиновой промышленности практически остановились, и галоши стали исключительно дефицитной вещью. Восстановление производства началось в годы нэпа. Созданный в 1922 году Государственный трест резиновой промышленности (Резинотрест) объединил крупнейшие заводы: ленинградский «Красный треугольник» и московские «Каучук», «Красный богатырь» и «Проводник». Важнейшей задачей Резинотреста было восстановление экспорта: советское государство нуждалось в валюте. Производством экспортных галош занимался прежде всего «Красный треугольник», и первое время западные покупатели охотно брали товар благодаря репутации дореволюционного «Треугольника». Но кредита доверия хватило ненадолго: качество советских галош не оправдало ожиданий. В адрес Резинотреста пошли жалобы и рекламации. Владелец обувного магазина в Лемберге разочарованно недоумевал в 1924 году:
«После принятия мною ботиков, столь ожидаемых покупателями, мое разочарование было велико, когда я вместо ожидаемого первоклассного товара, увидел плохое сукно и скверное изготовление. Неужели это известные настоящие русские галоши…»
А коммерсант из Вены протестовал более решительно:
«Данный товар не выдерживает конкуренции... страдают в смысле качества и благодаря сукну возбуждают недоверие покупателя... О качестве резины я не буду говорить, но факт тот, что покупатели сомневаются в таковом и предпочитают шведские и американские марки, высказываясь, что последние гораздо красивее и лучше. И дешевле... Всякие старания напрасны, так как этот товар недоброкачественен, дороже всех других и потому негоден для продажи... Прошу прислать за товаром обратно (12 пар), или я Вам его сам возвращу…»
И рекламации покупателей, и переписка сотрудников Резинотреста читаются сегодня как увлекательные документы эпохи.
Торговый представитель Резинотреста в Галиции с бабелевскими интонациями сетовал в письме варшавскому отделению конторы:
«Как я вижу, сезонные первые заказы в Галиции для нас пропали: и поздно едем, и наш товар здесь требующийся, действительно очень плох и даже при продаже его только напортим реноме нашей марки в будущем. В каждом городе встречаю одного или двух торговцев, которые в прошедшем сезоне имели наш товар, и кроме неприятностей я от них не слышу. [...] Правильно мне сегодня здесь сказал один торговец-поляк, что грешно с таким товаром подшиваться под марку всемирной славы "Треугольник"».
[...] О закупках необходимого импортного оборудования для фабрик не было и речи: драгоценная валюта шла на нужды индустриализации. Остро стояла проблема импортного сырья, например каучука. Попытки освободиться от «каучуковой зависимости» предпринимались в России еще в первые годы нэпа и благодаря разработкам химика Сергея Лебедева увенчались успехом: в начале 1930-х годов на «Красном треугольнике» появились первые партии синтетического каучука. Это открытие оказало колоссальное влияние на производство резиновой обуви: появилась возможность не только экономить валюту, но и существенно увеличить объемы выпуска благодаря переходу от технологии ручной склейки галош к механизированному методу штампования (природный каучук малопригоден для штамповки). Тем не менее действительно массовое распространение штамповка галош получила лишь в начале 1950-х годов.
[...] Согласно печатным источникам, первые туфли-лодочки на шпильке советского производства появились в 1957 году: информационный бюллетень «Новые товары» опубликовал изящные модели с модным зауженным носком, разработанные экспериментальной мастерской Государственного универсального магазина (ГУМа) и ленинградской фабрикой «Восход». За несколько месяцев до этого модельер-художник фабрики «Восход» А. Оганесов в том же издании сделал обзор модной итальянской обуви с формулировкой: «Достаточно одного взгляда на нее, чтобы увидеть ряд отличий от обуви отечественного производства» — к началу 1957 года самые модные образцы советской модельной обуви каблуком-шпилькой похвастаться не могли. По-видимому, на итальянские прототипы и ориентировались модельеры ведущих советских фабрик, например ленинградского «Восхода» или московской «Парижской коммуны», когда разрабатывали свои образцы. Однако массовый серийный выпуск подобной обуви наладили лишь в начале 1960-х годов. Задержка была связана прежде всего с технологическими сложностями: разработкой новых колодок, перестройкой производственных линий (хотя основная часть модельной обуви по-прежнему производилась вручную). Кроме того, модные особо тонкие каблуки изготавливали не из дерева, как прежде, а из нового синтетического полимера — капрона с металлическим стержнем внутри, что тоже предъявляло немалые требования к техническим возможностям обувной фабрики.
Модная мужская обувь оттепельного времени, так же как и женская, требовала заостренный и удлиненный носок. Это прямо противоречило ассортименту государственной обувной промышленности. Актриса Татьяна Доронина, описывая первую встречу с актером БДТ Павлом Луспекаевым, вспоминала, как ее поразила его модная обувь: «Я смотрю и вижу именно ботинки. Я боюсь поднять глаза. Я уставилась на эти узконосые модные черные ботинки со шнурками».
Появление туфель с узким носком и тонким каблуком доставило немало хлопот производителям резиновой обуви. Фабрики пытались адаптировать форму ботиков и галош к требованиям моды, но резиновая «обувь для обуви» неуклонно теряла популярность. В городской среде боты и особенно галоши вышли из повсеместного использования, и решающую роль в этом сыграла обувь на подошве из микропористой резины. Эксперименты с «микропоркой», как ее называли в быту, советские фабрики проводили еще до войны, а с середины 1950-х годов ботинки на модной рифленой подошве из нее в изобилии встречались в журналах мод, однако наладить массовое производство такой обуви удалось лишь к 1960 году. Ботинки на микропористой подошве даже шли на экспорт (что, впрочем, вовсе не значит, что внутренний спрос был удовлетворен — такова советская традиция).
Не требующая галош обувь на «микропорке» пришла на смену утепленным ботинкам на кожаной подошве, со шнуровкой, так называемым румынкам, и стала подлинным символом.
Культурная семантика самих галош впечатляюще трансформировалась: из незаменимой в быту вещи они превратились в примету старости и отсталости. За главным партийным идеологом эпохи застоя (или «развитого социализма») Михаилом Сусловым закрепилось прозвище «человек в галошах» — и едва ли можно представить характеристику более емкую, чем эта, сплавляющая в одном образе чеховские аллюзии с позднейшей семантикой галош как признака старомодности и враждебности прогрессу.
По мере того как галоши выходили из городского обихода, менялись и поведенческие практики. Например, появилась сменная обувь, так называемая сменка, которую хорошо помнят те, чье детство прошло в СССР: зимнее темное утро, раздевалка детского сада, шкафчик-пенал из ДСП с трафаретным утенком на передней дверце и сменка — тряпичные тапочки на подошве из твердой негнущейся резины... В свою очередь взрослые тоже сталкивались с необходимостью менять обувь, например посещая театр. На известной картине Юрия Пименова «Опоздавшие» (1970) запечатлена как раз такая сцена. Изменился ритуал гостевых визитов: теперь, вместо того чтобы оставить галоши в прихожей и пройти в комнаты в своей обуви, гостю приходилось надевать хозяйские тапочки либо красоваться в носках — рискуя показаться невоспитанным человеком в глазах пожилых людей «старой культуры».
Резиновая промышленность продолжала выпускать галоши вплоть до конца советского периода, но они переместились в самый низ иерархии модного потребления: стали атрибутом дачников и консервативных пенсионеров. Впрочем, защитная резиновая обувь не утратила актуальности для горожан, особенно для жителей новых, еще не заасфальтированных, жилых районов. На смену архаичным галошам пришли сапоги из разноцветной резины, ассортимент которых с 1960-х годов был достаточно велик.
Последняя славная страница в истории галош оказалась довольно необычной. Советские альпинисты подвязывали галоши бечевками и в такой экипировке завоевывали награды на международных соревнованиях, вызывая изумление у иностранных репортеров.
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.