1990-е годы знакомы многим благодаря фотографиям. На этих кадрах — танки возле Белого дома в Москве, разрушенный Грозный и юные лица не успевших пожить солдат. А за кадром — люди вроде Александра Неменова, одного из самых известных российских фоторепортеров. Он сделал себе имя, работая в горячих точках, снимал первую чеченскую войну и неоднократно сопровождал знаменитого генерала Александра Лебедя, 30 лет назад подписавшего Хасавюртовские соглашения с лидером чеченских боевиков Асланом Масхадовым. Какую войну показал Неменов всему миру и что оставил за кадром — в материале «Ленты.ру».
Некоторые из приведенных фотографий «Лента.ру» публикует впервые.
Чечня
Александр Неменов: Было холодно и грязно — климат там гадкий. А еще страшно.
В Чечню я летал в командировки раз десять, если не больше. Об опасности старался не думать, работать надо было.
Впервые я попал к российским военным (или, как тогда говорили, к федералам) в марте 1995 года, а до этого они нас к себе близко не подпускали и провалили всю информационную кампанию. В основном они держали репортеров в пресс-центре в Моздоке и постоянно вещали о больших победах. Если сложить все релизы, получалось, что федералы уничтожили больше боевиков противника, чем в Чечне до войны проживало людей. Чеченцы, напротив, были открыты для всех журналистов и не мешали работать.
Весной 1995-го армия стала лояльнее к нам относиться. Там поняли, что проиграли информационную войну, хотя было уже поздно. С того времени я работал с федералами.
Из дневника Александра Неменова «Разговоры с бумагой»Чечня. Грозный. Конец декабря 1994-го. Весь город по ночам в огне, люди бегут невесть куда. Тюки, мешки, санки, старухи, дети... Холодно. Темно. Сыро. Страшно до тошноты. Народ поговаривает, вот-вот высадятся «боевые пловцы», сначала выключат весь свет в городе, а потом всех перережут. И при чем тут «пловцы»? Сплетни — вещь нелогичная.Каждое утро — свежевыпавший снег с редкими дорожками следов и запах гари, аж нос щекочет, и тишина в ушах звенит после ночных налетов. Развороченные автомобили с прикрытыми внутри простынями трупами. Туман.Морковкин Толя и я, еще в ТАССе дело было. К ночи глядя решили на ночлег устраиваться. Нашли гостиницу объединения «Грознефть» в самом центре города, к тому времени уже стемнело и в мокром небе стал появляться гул самолетов. Как комар летает: вроде и не беспокоит, но раздражает — укусить может.
Ждали недолго, через несколько минут посыпалось с неба. То там, то здесь рвется. Туман очень густой. Красное зарево разливается. Добежали до «Детского мира». Как раз ракета в дом попала. Пожарные приехали по привычке. Тушили, пока из сил не выбились, бросили.Но я не об этом вспомнил... Пришли мы с Толей в гостиницу. Недалеко уже два дома горели, а в гостинице две старушки, перепуганные насмерть, белье нам выдали, взяли плату, квитанцию выписали. Через пару дней, к слову, этого отеля не стало.Вся гостиница пустая, одни мы. И надо ж было нас поселить на последнем этаже! В самый раз во время авианалета... Поужинали мы, значит, с Толей — полбутылки водки, пара «сникерсов», и спать. Не спится, страшно, все ближе и ближе рвется... Встали, допили бутылку и пошли на первый этаж к старушкам под лестницу прятаться.Бабки сидят, валидол трескают. Нам трескать больше уже нечего, так сидим. Замерзли, как собаки. Холод и желание спать в итоге пересилили страх, плюнули и пошли наверх досыпать.
Все были не очень довольны тем, что происходит, — и срочники, и офицеры. Особенно в начале. Срочники — совсем не те люди, кто хотел бы там оказаться. Поэтому особо откровенного общения с ними поначалу не было. Потом, когда пошли победы, когда появились люди, уверенно ощущавшие себя на войне и добившиеся определенного успеха, ситуация изменилась. Но такие военные появились, когда прошло время.
Срочникам, повторюсь, все это сильно не нравилось
В сентябре 1996-го я работал на переговорах Лебедя и Масхадова в селении Новые Атаги. Никто там никого за грудки не хватал, но и объятий, понятно, не было. Все проходило довольно сдержано и очень официально.
Что же касается журналистской работы, то там царил полный хаос. Когда после подписания документов все начали разъезжаться со скоростью разбегающихся тараканов, помню, прыгнул в одну «Волгу», которая оказалась машиной охраны Лебедя. Офицеры подбежали чуть позже, им не хватало места, и мне на колени плюхнулся один с пулеметом. Кое-как затолкались и отчалили. В общем, было очень суетно и совершенно непонятно, чего ждать. Полный сумбур!
Из дневника Александра Неменова «Разговоры с бумагой»Чечня. Грозный. Конец декабря 1994-го. Выходим мы с утра пораньше из гостиницы той замечательной. Снег свежий выпал, припорошил всю гарь и грязь. Никого вокруг, только мы и наши следы вдоль всей улицы. Идем себе, думаем, где бы это нам машину раздобыть, в сторону Москвы пора бы...Идем мы и об ожидающем, значит, нас счастье с дядей Толей беседуем... Вдруг откуда ни возьмись появляется пяток чеченцев. Все в белых маскхалатах, с пулеметом, все как у взрослых. По другой улице к тому же перекрестку, что и мы, подходят. Встретились два одиночества. Это сейчас смешно.— Кто такие? Откуда? Куда?— Да мы иностранные журналисты, фотографы.Я пресс-карту ЕПА немецкого вытащил, Толя — Восток-Пресс французский. ТАСС было лучше не представляться. Они меж собой кыр-гыр, мыр-гыр, потом один и говорит:— А где ваши вторые удостоверения?— Какие вторые?А у самого все похолодело...— Ну как какые? Что ты нам тут ванку валаешь?! Офыцераф ФСК (так тогда ФСБ называлось)! Ну-ка все из рюкзака — на снег! Быстро!Все, думаю, приплыли. Если правда найдут вторые ксивы, пусть даже и тассовские, доказывать, что ты не верблюд, будет уже бесполезно...— Ыщыте у ных рацыу, это — каректыровщыкы! Всю ночь огон каректыравали...Хрен редьки не слаще. Не нашли ничего. Плохо искали, слава богу.— Расстрелять вас бы надо. Мы знаем, кто вы. Но вдруг ошибаемся, всяко бывает, не хотим грех на душу брать. Идите отсюда.Тогда они еще благородные были и наивные. И пошли мы на негнущихся ножках.
Лебедь
С точки зрения съемки генерал Александр Лебедь — самый благодатный персонаж, которого только можно представить. Харизма плескала через край во все стороны, мимика лица, жестикуляция, взгляд — все, чего только может пожелать фотограф. Праздник, а не съемка!
Естественно, ему нравилось, что его снимают, ведь это часть его образа. Лебедь — идеальный медийный персонаж тех лет, причем не только внешне. Как он чего скажет, это можно было, как сейчас говорят, отлить в граните. То же касается Виктора Черномырдина, Владимира Жириновского. Они что-то скажут будто бы между делом, и это становилось мемом на десятилетия.
Лебедь журналистов с собой возил, всегда приходил во второй салон самолета с нами поговорить. И потом, когда я прилетал на оба тура выборов губернатора Красноярского края в 1998 году. Это как раз когда к нему в гости Ален Делон приезжал. В общении с подчиненными Лебедь был довольно строгим, по-военному немногословным и очень уверенным в себе. Ему не надо было повышать голос и кого-то ругать — и без того все подчинялись беспрекословно. Все выполнялось в армейском режиме. Спорить с ним не хотелось...
Дело генерала — оставаться генералом. Мне кажется, генералы, подавшиеся в политику, попадали в совершенно непонятную для них среду, в которой они плохо ориентировались, и становились в итоге жертвами разборок и интриг профессиональных политиков.
Генерал и политик — два взаимоисключающих понятия. Генерал и гибкость — антонимы!
Многие и сегодня убеждены, что, заключая соглашения с чеченцами в Хасавюрте, Лебедь лишил армию возможности довести начатое до конца. Лишил! Но не Лебедь. Это довольно примитивный взгляд на вещи, лежащие на поверхности, — все равно что обвинять скальпель в том, что он плохо провел операцию. Вопросы нужно задавать хирургу, а Лебедь, абсолютно очевидно, был лишь орудием в чужих руках, человеком, выполнявшим поручение. Думаю, эти соглашения не были его желанием и инициативой. Да, армии свойственно бескомпромиссное мнение по любому вопросу. Но это не проблема армии!
Расстрел Белого дома
Когда снимал танки у Белого дома в октябре 1993-го, казалось, что все предельно просто и ясно. Мне был ближе президент Борис Ельцин и все, что он делал. Но стрельба из танков по парламенту и тогда виделась мне, мягко говоря, спорной. С годами многие исторические события начинают восприниматься по-другому, принимаешь к сведению аргументы другой стороны.
Реформы свернули не в ту сторону. Власть в стране фактически перешла в руки кучки олигархов, реформы пошли совершенно не так, как это виделось Горбачеву. Направление развития стало выходить из-под контроля. Взяли госактивы и приватизировали их. Стариков просто обобрали до нитки... Короче, все пошло по пути слона в посудной лавке. Поскольку возмущалось в основном старшее поколение, то молодежь их реакция мало занимала. Молодежь легко и естественно вошла в эту новую реальность, а конфликт отцов и детей никто не отменял. Старшее поколение просто выкинули из жизни. С возрастом их позиция стала мне ближе.
Не могу сказать, что кардинально изменил свою точку зрения. Но я услышал факты, о которых прежде не знал или не обращал на них внимания. Стрельба из танков в центре Москвы говорит о неспособности политиков решить проблему политическими средствами. В том, кто прав, а кто виноват, пусть разбираются историки. Мое дело — быть свидетелем событий.
Ирак
Американские солдаты в Ираке отличались от наших скорее не по духу, а по качеству экипировки, по оснащению, по более профессиональным отношениям внутри коллектива. Американцы вообще не мешали работать. Я прожил с ними месяц, и ко мне относились, как к солдату, не надо было спрашивать разрешения — брали с собой во все поездки. В остальном же солдат — везде солдат, довольно простой парень. В общем, в американской армии все было похоже, только побогаче.
Из дневника Александра Неменова «Разговоры с бумагой»Сравнивая их и нас, приходишь к забавным заключениям. Наши никогда не ездят внутри бронетехники, почти всегда на броне (речь о 2007 годе; с появлением дронов тактика войны кардинально изменилась — А.Н.). Американцы всегда внутри.Наши выбирают, от чего спасаться — от мины под колесами или от снайперов. У американцев инструкция — только внутри. Пусть даже вокруг на 100 километров ни одного снайпера и одни мины под колесами, все одно — тупо набьются внутрь.Американцы всегда плотно застегивают ремешки своих касок, наш спецназ говорит, что в этом случае при попадании в голову ломается шея, а если расстегнуто, то просто слетает шлем. Не знаю, правда или нет, — за что купил, за то и продаю. Хотя можно потерять ее и просто так, споткнувшись.У нас все на творческой интуиции и опытно-раздолбайским путем. У них по инструкциям. Что лучше? Не знаю. Вопрос философский... Одно знаю точно: наш опыт дороже.Даже в общении с прессой они не боятся показать ничего, в том числе и применение силы, чувствуя стопроцентную уверенность в своей правоте. Наши же скрывают все, как бы что не вышло... А поэтому постоянно и выходит...Профессионализм виден во всем, и в отношении к прессе. У нас журналиста везут в армию как в цирк. Посадят на хорошие места и давай крутить приготовленную программу. У них — нет. Ты приехал, тебе надо работать, они как профессионалы в своем деле уважают профессионализм в других людях, но ты должен соответствовать, тогда все как по маслу и уже забываешь, что шутят с тобой по-английски, и ты тоже мелешь в ответ какую-то веселую чушь.Принимают тебя как своего военнослужащего, почти никаких ограничений. Как будто ты приехал к ним служить — ты свой. Поэтому мы с ними и говорим на одном языке, каждый понимает, что ему нужно. Даже спим в одной комнате, фотоаппараты — вперемешку с оружием, мой бронежилет и каска — в одной куче с их снаряжением в углу... И вскакиваем среди ночи вместе. Все поровну. (...) Никому в голову не придет сказать: «Там сегодня опасно, ты остаешься». Правда, перед этим подписываешь кучу разных бумаг, что отказываешься от любых претензий, если что.И про «если что» тоже есть четкие понятные правила. «Армия США не будет препятствовать журналистам в освещении людских потерь, но имена KIA (killed in action — погибших на операции) и фото- и видеоматериалы, четко идентифицирующие личность KIA, разрешаются к распространению через 24 часа после того, как будет сообщено ближайшим родственникам», чтобы родственники узнавали об этом не из прессы, а от правительства. Съемки, четко идентифицирующие личность, и опубликование имен раненых разрешаются только с их письменного согласия.За свою безопасность ты тоже отвечаешь сам, в меру осознания своего долга. Если погиб журналист на операции, погоны ни с кого не полетят — сам знал, на что шел. У нас же считается, что жизнь журналиста дороже, чем жизнь солдата. За журналиста навтыкают, поэтому лучше его никуда не пускать, пусть сидит при штабе, а снимает лучше пуск первого трамвая в Грозном, чем в рейды ходит, — погоны целее будут.
Багаж фотографа часто составлял около 100 килограммов — помимо съемочной аппаратуры везли проявочную лабораторию, спутниковую связь, которая весила 40 килограммов. Интернета еще не было, материал передавали в лучшем случае по телефону, или же приходилось постоянно метаться километров за 100 в ближайший аэропорт, передавать пленки в Москву с экипажами.
Приезжаешь, из туалета в гостиничном номере делаешь себе фотолабораторию и работаешь. Если сейчас отбирают и отправляют в редакцию 20 хороших фотографий, то в то время — одна. Снять было нетрудно, а передать — дорого и тяжело! Зато качество снимков было выше. Если твою фотографию печатали на первой полосе какой-нибудь важной газеты, это считалось большой удачей. «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о проявке в туалете!» — говаривали репортеры-старики.
Югославия
Когда происходили основные события в Югославии, мне было чем заняться в России. Но бомбардировки Югославии в 1999-м я застал. Точнее, был в Черногории, куда изредка тоже прилетало по пограничным районам, ездил на границу с Косово по лагерям албанских беженцев. Также зацепил столкновения в Тетово в Македонии в 2001-м. Довольно местечковый конфликт, который тем не менее стал последним эпизодом югославских войн.
Я садился один в арендованную машину и ехал по бумажной карте. Приезжаю из аэропорта в местное бюро, чемоданы ставлю, мне ключи от машины дают. «В Прилепе похороны погибших полицейских через пару часов. Съезди» — «А можно со мной кто-то из местных журналистов поедет? Хотя бы дорогу покажет» — «Да не… Они христиане, а в том районе много мусульман. Опасно» — «А я, блин, кто?» Вопрос остался без ответа, и я поехал.
Македонцы, скажем так, сдержано меня терпели. Когда местные полицейские силы зачищали село Люботен от боевиков «Армии освобождения Косово», чистили жестковато, внутрь никого не пускали, по дворам валялись трупы. Я доехал с водителем до блок-поста перед селом, где собралась большая толпа зевак с прутами арматуры, желающих поучаствовать в зачистке. На мою аккредитацию полицейским было плевать: «Крест покажи, перекрестись, проезжай!» Подъехал чуть ближе, дальше уже никого не пускают. Мужики с арматурой стоят, скучно им. Один такой на меня пальчиком тычет: «Смотрите, англичанин к нам приехал! Я точно знаю! У него цвет волос похож!»
Обступили машину со всех сторон, арматуринами в руках поигрывают, шумят. Водила мой ни жив ни мертв сидит, побелел аж. Беда, думаю. Опустил я стекло наполовину, дружелюбно и громко заговорил хорошим русским матом. Ярость на их лицах сменилась некоторым сомнением в моем английском происхождении.
Вытащил паспорт, развернул, приложил к стеклу. Никогда в жизни больше так не радовался своему гражданству! Народ, скучая, разошелся
***
Я не военный корреспондент, а «врач общей практики». Просто снимаю новости. Так получилось, что во времена моей молодости новостями в основном была война. Как меня все это заинтересовало? Скорее всего, дело в гремучей смеси трех вещей — юного возраста, работы фотокором и службы на пограничной заставе, где был пограничником, но «охранял», а не «охранял и оборонял», как говорили в приказах на охрану госграницы на югах. Гордость за войска распирала, и я при первой же возможности потащился шариться по афганской границе фоторепортером. Пянджский погранотряд, горы Московского погранотряда, десантно-штурмовая маневренная группа. Прям вот мое было! Пожалуй, единственное, что хотел бы изменить в своей бурной жизни, так это служить срочку там. С теми парнями.
В то время соблюдение нейтралитета между противоборствующими сторонами было главным критерием журналистики, и мы могли ездить к каждой из сторон. Например, и к армянам, и к азербайджанцам; и к грузинам, и к абхазам. Предположим, находясь в расположении одной из сторон, я начну ругать другую. Что подумают обо мне, если, придя на ту сторону, я буду ругать моих сегодняшних персонажей, которые со мной делятся хлебом и кровом?
Потом войны становились все жестче и жестче. Шастать с обеих сторон становилось все труднее и труднее
По крайней мере старался не упоминать о пребывании на той стороне, если не спрашивали. Если спрашивали, не врал, но приходилось выпивать лишних три стакана, объясняя свою позицию. В людях накапливалась злость, ненависть и усталость. Старался не хвалить тех, кто меня сегодня приютил, чтобы не подумали, что я «там» тоже буду всех хвалить. Это не моя война! Они сами должны в ней разобраться. Я могу про все это только рассказать, оставив след в истории своими фотографиями.