На минувший «Алтын Минбар» в Казань приезжала директор фестиваля SIFFA UK Любовь Балагова – «жюрить» в документальном конкурсе и поддерживать связи между кинематографистами России и Британии «в непростые времена». «Татар-информ» поговорил с ней о диалоге кинокультур и культуре кинодиалога.
«Я живу и работаю в Великобритании и вижу, как трудно стало сохранять связи между кинематографистами наших стран»
– Как вы оказались в жюри «Алтын минбара»?
– Меня пригласили в международное жюри документального конкурса. С «Алтын Минбаром» мы знакомы более десяти лет – еще с тех пор, когда мы с Мохи (Мохи Кандур, писатель и режиссер, покойный супруг Любови Балаговой – прим. Т-и) проводили SIFFA в Сочи. За это время между фестивалями сложились профессиональные отношения.
Я приняла приглашение еще и потому, что хотела поддержать «Алтын Минбар» в непростое время. Я живу и работаю в Великобритании и вижу, как трудно стало сохранять связи между кинематографистами наших стран. Мне казалось важным приехать самой, сесть в зале рядом с коллегами, посмотреть фильмы и поговорить с их авторами. Путешествие было непростым. Но поддержка для меня начинается с этого присутствия, с готовности внимательно отнестись к работе другого человека, а затем помочь сильной картине встретиться с новым зрителем.
– На открытии вы сказали, что задача кино – объединять. Что вы имели в виду?
– У каждого фестиваля есть свой замысел. На открытии президент фестиваля, шейх Равиль Гайнутдин, произнес мысль, которая мне очень запомнилась. Говоря о наставлении Пророка, он напомнил о том, что люди разных народов и культур призваны узнавать друг друга через свет ислама. Я услышала в этом ключ к замыслу «Алтын Минбара».
Для меня свет ислама здесь проявляется именно так: в одном пространстве встречаются и перекликаются разные культуры. Ни одна из них не должна исчезнуть, чтобы возникло единство. Наоборот, человек слышит чужой язык, видит незнакомую жизнь и обнаруживает, что способен откликнуться на нее. Поэтому так важно, что программа фестиваля не ограничена фильмами о мусульманах: в ней есть и африканское кино, и истории людей с совершенно разным опытом. И вот меня тоже пригласили из совершенно другого мира, можно сказать.
Кино объединяет в тот именно момент, когда дает нам возможность узнать друг друга без заранее приготовленного ответа о том, «какие они». Мы сидим рядом в зале, смотрим на одного героя – и разговор между культурами уже начался.
Свет ведь возникает тогда, когда режиссер помогает нам разглядеть человека там, где прежде мы видели только незнакомую страну, чужую или даже чуждую веру или газетный заголовок.
«Мусульманские моряки прибывали в британские порты еще в XVIII веке, к концу XIX здесь уже существовали общины и мечети»
– Одним из фильмов, который вы хотите показать в Великобритании, стал «Учитель». Почему он вас заинтересовал?
– Меня поразило, как фильм говорит о рождении мусульманского мыслителя. Сначала перед нами ребенок в татарской семье: у него мать со своими привычками, отец-мулла, обычная домашняя жизнь. Он ошибается, его могут отругать. Авторы дают ему право быть ребенком прежде, чем мы узнаем в нем будущего Шигабутдина Марджани. И постепенно в этом мальчике обнаруживается огромная внутренняя потребность понять мир. Он задает вопросы, сопротивляется готовым ответам, хочет знать больше.
Мне важно, что здесь знание и духовная жизнь показаны связанными друг с другом. Учитель приносит свет в том смысле, что расширяет человеческое представление о мире и ответственность за то, как человек в нем живет.
Я также думаю о зрителе, который почти ничего не знает о татарской культуре. Такой зритель может прийти на фильм из любопытства к неизвестной ему истории, а выйти с очень живым чувством близости к герою. Для международного показа это чрезвычайно ценно.
– В Британии тот же ислам, что в Татарстане? Или это что-то другое?
– Ислам, как и любую мировую религиозную традицию, нельзя свести к одному образу, который сложился у зрителя по новостям. Прежде всего, мне кажется, мы часто забываем, что знакомство Британии с исламом началось задолго до сегодняшних споров о миграции. Мусульманские моряки прибывали в британские порты еще в XVIII веке, к концу XIX века здесь уже существовали общины и мечети.
Среди мусульман были и британцы, принявшие ислам. Позднее в страну приехали семьи из разных частей мира, и каждая привезла свой язык, свои обычаи, свой опыт веры. Поэтому говорить об одном-единственном «британском исламе» было бы странно. Это часть истории самой Британии, сложившаяся из множества человеческих историй.
В Татарстане ислам прожил совсем иной исторический путь. Волжские булгары официально приняли его в 922 году, больше одиннадцати веков назад. Так ведь? Даже казанская мечеть Марджани, построенная в 1766–1770 годах, старше первой специально построенной мечети Британии, открытой в Уокинге в 1889 году. Для меня Казань – это вроде святой земли. Очень знаковой земли. Я специально ездила в эту мечеть.
Но особенно важно для меня еще и другое: татарская мусульманская традиция не сводилась к сохранению полученного от предков. В ней постоянно возникал вопрос, как передать веру следующему поколению, не лишив его способности мыслить самостоятельно. Отсюда – огромная роль учебы, споры о том, чему и как учить детей, стремление соединить религиозное знание с пониманием меняющегося мира. Вера оставалась той же, но люди искали язык, на котором она могла бы отвечать их времени. Мне кажется, без этого внутреннего движения невозможно понять ни татарскую культуру, ни ее мыслителей.
Поэтому я бы ответила так: вера одна, но за ней в Татарстане и Британии стоит разная глубина местной исторической памяти. Когда мы произносим слово «ислам», важно услышать и эту память.
«Европейскому зрителю не требуется заранее знать Иран, Японию или Ливан, чтобы откликнуться на эти истории»
– Победителем фестиваля стала «Земля ангелов». Что вы думаете об этом фильме?
– Такой фильм трудно оценивать привычным языком конкурса. Когда режиссер обращается к трагедии, которая еще продолжается (фильм – о детях Газы – прим. Т-и), невольно думаешь о том, что подтолкнуло его взять камеру, как он нашел форму для этого разговора и что происходит с изображенной болью, когда картина попадает в фестивальное пространство.
В кино уже были работы, перед которыми зритель и жюри оказывались в столь же трудном положении. Они очень различаются художественно, но каждый раз возникает вопрос: как говорить о катастрофе, сохраняя внимание к человеку, а не только к силе потрясения?
Поэтому я рада, что работала в жюри документального конкурса, а не оценивала игровые полнометражные фильмы. Документальное кино ставит перед жюри собственные сложные вопросы, но «Землю ангелов» я смотрела как зритель. Она заставляет думать и о судьбах людей, и об ответственности режиссера, который решил рассказать о них. Я очень рада, что мне не нужно было ее оценивать.
– Насколько корректно говорить о «восточном кино»? Есть ли у него особенности, которые чувствует европейский зритель?
– Говорить так можно, если помнить, что «Восток» – географическое обозначение, а не название единой кинематографической школы. Иранский фильм не устроен так же, как японский или арабский. Но зритель действительно может почувствовать, что режиссеры предлагают ему по-разному смотреть на человека и на то, что происходит с ним.
У иранского режиссера Аббаса Киаростами в фильме «Где дом друга?» мальчик пытается вернуть однокласснику тетрадь. Для окружающих это почти пустяк. Для него – вопрос ответственности перед другом, ради которого он отправляется в соседнюю деревню. Постепенно и зритель принимает его представление о важном: маленькое действие приобретает напряжение большого путешествия.
В «Токийской повести» Ясудзиро Одзу пожилые родители приезжают к взрослым детям. Никто не произносит речей о любви и долге. Все выясняется через повседневные мелочи: найдут ли дети для родителей время, заметят ли, что те нуждаются в их внимании. А в «Капернауме» ливанской режиссерки Надин Лабаки 12-летний мальчик подает в суд на родителей за то, что они дали ему жизнь, о которой не смогли позаботиться. Здесь, напротив, конфликт заявлен с такой силой, что зрителю невозможно от него отстраниться.
Эти фильмы невозможно свести к одной «восточной» манере. Киаростами доверяет нам серьезность детского поступка, Одзу позволяет разглядеть драму в почти незаметном изменении семейных отношений, Лабаки заставляет услышать обвинение ребенка, обращенное ко взрослым. Европейскому зрителю не требуется заранее знать Иран, Японию или Ливан, чтобы откликнуться на эти истории. Но, откликаясь, он постепенно начинает понимать, почему именно такой способ рассказа выбрал каждый режиссер.
Я верю в большое кино и в исключительность художественного таланта. При этом талант не рождается в пустоте. Режиссер несет в себе язык, память, представления о семье и достоинстве, опыт жизни своего народа – даже когда снимает историю, понятную всему миру. Мне кажется, мировой кинематограф и становится богаче благодаря тому, что каждый большой художник приносит в него не усредненный «Восток» или «Запад», а собственное зрение, сформированное всей глубиной его культуры.
«Фильм «Учитель» действительно способен стать послом татарской культуры»
– Вы сказали, что «Учителя» стоит показать в Великобритании. Что этот фильм может открыть иностранному зрителю?
– Прежде всего самого Марджани как героя кино. Мы встречаем его ребенком в небольшом татарском местечке. Его мать не любит кошек; отец, мулла, может рассердиться, когда сын напортачит. Мне дороги эти подробности. Они не дают превратить будущего ученого в безупречный памятник. Мы наблюдаем за живым мальчиком, в котором постепенно открывается целый космос: желание читать, понимать, спорить, идти дальше того, что ему уже известно.
Но «Учитель» интересен мне и как фильм, созданный на пересечении нескольких культур. В его истории есть Татарстан, есть путь героя через Бухару и Самарканд, есть пространство Российской империи, в котором эти земли были связаны множеством человеческих и интеллектуальных дорог. Российско-узбекско-татарское сотрудничество помогло создателям увидеть эту историю шире одного места действия. На экране путешествие героя становится путешествием зрителя через разные миры.
Именно так, мне кажется, фильм может прийти к международной аудитории. Человек в Британии может почти ничего не знать о Татарстане, возможно, даже не представлять, где он находится. Но он узнает мальчика, которому тесны готовые ответы и который хочет понять больше. Через его судьбу зритель открывает для себя татарскую культуру. В этом смысле фильм действительно способен стать ее послом: сначала заинтересовать историей человека, а затем открыть мир, из которого этот человек вышел.
– Вы чувствуете недостаток кинематографического ремесла?
– Я хотела бы сказать здесь важную вещь. В Британии начинающего автора часто ободряют: если хочешь снять фильм, возьми камеру и снимай. Это может помочь человеку сделать первый шаг. Но представим молодого режиссера, который приехал на короткий мастер-класс из страны, где у него почти нет возможности учиться кино. Он услышал эти слова, поверил им и вернулся домой с убеждением, что уже готов снимать профессионально. Мне кажется, ему не сказали самого необходимого.
Конечно, снимать нужно. Художественному видению, таланту, внутренней необходимости что-то рассказать никто не научит. Но мастерство приобретается учебой и тяжелым трудом. Режиссер должен понимать, как устроены кадр, сцена, монтаж, актерское действие, звук; какие решения принимали до него и почему. Тарковский говорил о необходимости знать законы профессии. Если художник хочет нарушить правило, ему сначала нужно понимать, что именно он нарушает и ради чего. Иначе свобода легко оказывается следствием того, что человек еще не знаком с возможностями собственного искусства.
Для меня это вопрос уважения и к замыслу, и к зрителю. Можно быть глубоко потрясенным историей, которую хочешь рассказать. Но переживание само по себе еще не переводит ее на язык кино. Над этим переводом приходится серьезно учиться работать.
– То есть одного желания снимать недостаточно?
– Желание необходимо: без него человек не выдержит всего труда, которого требует фильм. Но само по себе оно не подскажет, почему одна сцена живет на экране, а другая, при всей искренности автора, не достигает зрителя. Этому учатся – смотрят кино, разбирают его, пробуют, ошибаются, переснимают. И продолжают учиться тогда, когда уже получили признание. Профессия не заканчивается дипломом.
«Язык кино нельзя произвести одним только увеличением числа работ»
– Кажется, в татарском кино пока снимают недостаточно фильмов, чтобы внутри него успел сформироваться свой язык. Как вы это видите?
– Сначала я должна обозначить границы собственного знания. Я не специалист по татарскому кино. Перед приездом в Казань я немного познакомилась с его историей и понимаю, насколько мои знания пока ограничены. Но даже это знакомство не позволяет мне назвать татарский кинематограф возникшим вчера. У него есть своя история, и сегодняшний вопрос, по-моему, заключается в том, какие возможности есть у авторов продолжать ее сейчас.
Количество фильмов, конечно, имеет значение. Когда снимается больше картин, появляется больше пространства для разных голосов, для поисков и даже для необходимых ошибок. Но язык кино нельзя произвести одним только увеличением числа работ. Он складывается из внимательного взгляда на свою жизнь и из владения профессией.
Мне кажется перспективным и путь копродукции. Особенно в настоящее время. «Учитель» показал, как сотрудничество может расширить возможности истории. Я бы с интересом рассмотрела и совместные проекты Татарстана с Великобританией. У меня есть опыт работы по обе стороны, и я могла бы помочь людям познакомиться, начать профессиональный разговор и найти форму для такого сотрудничества. Хорошая копродукция дает автору возможность рассказать свою историю с большей свободой и довести ее до зрителя, который прежде до нее просто не добирался.
– Помимо «Учителя» вы пригласили на SIFFA три фильма документального конкурса. Расскажите о вашем фестивале.
– SIFFA мы создали вместе с моим покойным супругом и творческим партнером Мохи Кандуром. Мухадин был адыгом, потомком мухаджиров, родился в Иордании, но вырос в США и прожил жизнь в нескольких культурных мирах. Его путь в кино начался в Америке: он работал в Голливуде над телевизионными проектами, среди которых были «Мэнникс» и «Бонанза». «Призрак Эдгара Аллана По» и множество голливудских фильмов и документальных он написал, спродюсировал и снял сам. Позднее он продолжал работать как режиссер и продюсер, писал книги, сочинял музыку.
Мы с ним создали собственную кинокомпанию «Синдика продакшнз» и вместе сняли пять успешных полнометражных фильмов. Для него переход из одной культуры в другую был частью жизни, а не отвлеченной идеей.
Мой путь начался с литературы. Я поэт, пишу прозу и сценарии, изучала язык и культуру как исследователь, затем пришла и в кинопроизводство. Мы с Мохи смотрели на фильм с разных сторон: он хорошо знал, как кино создается, а меня всегда особенно занимало, что происходит с историей, когда ее слышит человек из другой культуры. Мы видели, сколько сильных работ остается почти неизвестными за пределами собственной страны. Из этого и выросла мысль о фестивале.
У меня две родины – Россия и Великобритания. Я восхищаюсь тем, как здесь живет русское искусство: в британских театрах ставят Чехова, здесь читают Пушкина, вновь обращаются к «Евгению Онегину» и «Анне Карениной». Как в «Альберт Холле», к примеру, звучит Чайковский. А британская литература, театральная и концертная традиции давно вошли в духовную жизнь российского зрителя. Эта связь создавалась поколениями писателей, композиторов, актеров, режиссеров и зрителей.
Недавно я смотрела в Лондоне спектакль Дэвида Хэйра Grace Pervades, где Рэйф Файнс играет Генри Ирвинга. Одна из линий связана с Эдвардом Гордоном Крэгом, работавшим со Станиславским над «Гамлетом» в Москве. В этих эпизодах со сцены звучала русская речь. Я сидела в британском театре, слышала русский язык и смотрела историю творческой встречи, которая произошла больше века назад. В нынешней ситуации это воспринимается особенно остро. Искусство хранит память о встречах, которые невозможно отменить даже при нынешней политической ситуации.
Поэтому мы с Мохи начали SIFFA как российско-британский фестиваль, с показами в Сочи и Лондоне. Мне хотелось, чтобы российские фильмы, в том числе фильмы народов России, увидели в Британии, а британские кинематографисты смогли встретиться со зрителями в России. При этом фестиваль с самого начала был открыт авторам со всего мира. Сейчас SIFFA проходит в Лондоне, и я продолжаю наше общее дело.
Наша аудитория тоже не определяется одной национальностью или одним кругом профессионалов. В одном зале могут оказаться человек, который узнает в фильме собственный дом, и тот, кто впервые слышит язык его героев. Мне дорого присутствие обоих. Фестиваль дает возможность встретить автора, услышать другого зрителя, а иногда и начать совместную работу, которая продолжится после показа.
А из Казани я пригласила «Учителя» и три документальные картины: «112» Жоэля М’Мака Тчедре из Того, «Землю предков» Захры Багери из Ирана и «Дежавю» Бедабраты Пэйна – фильм о судьбах фермеров в Индии и США. «112» и «Земля предков», получается, разделили приз за лучший документальный фильм. В иранской картине 94-летний человек возвращается к затопленной родине, чтобы защитить землю и могилу отца. Эти фильмы говорят на разных языках кино и рассказывают о разных жизнях. Мне хочется, чтобы их увидели в Лондоне и чтобы разговор, начатый ими в Казани, продолжился перед новой аудиторией.
«Мне было важно приехать самой, несмотря на все трудности»
– Несмотря на все ограничения, вы все-таки приехали в Казань?
– Да. Ограничения существуют, и я не могу делать вид, будто поездка сегодня организуется так же легко, как несколько лет назад. Но мне было важно приехать самой, несмотря на все трудности. Если мы верим, что искусство способно соединять людей, эту связь нужно поддерживать, поддерживать мой любимый город Казань, моих коллег не только словами. Я знаю, какой это труд – организовать международный кинофестиваль.
Я часто говорю, что у людей искусства одна душа. Это может прозвучать слишком возвышенно, но в Казани я снова это почувствовала. На документальных показах я все время плакала. В какой-то момент сказала Ричарду Белфилду, своему коллеге: «Наверное, со мной что-то не так, я не могу перестать плакать». А он ответил: «С тобой все так. Я тоже плачу…»
Мы приехали из разных стран, прожили разные жизни. Люди, создавшие эти фильмы, живут еще где-то далеко от нас. Но режиссеры сумели передать то, что пережили или увидели, так, что мы оба узнали в этой истории человеческую правду. Для меня это и есть ответ на вопрос, зачем было ехать в Казань. Такую встречу невозможно пережить заочно, и именно из нее потом рождается желание показать тот или иной фильм другим зрителям.
Я тебя приглашаю в Лондон, приезжай на SIFFA.
– Боюсь, пока не смогу приехать в Лондон.
– Понимаю. Именно поэтому важно, чтобы сотрудничали фестивали: даже когда человек не может приехать, его фильм может встретиться со зрителем в другой стране. И британское кино может находить зрителей здесь, в Казани. А татарское – в Британии.
Я благодарна за то, как нас приняли в Татарстане и с каким вниманием отнеслись к идее обмена. Мне хотелось бы, чтобы он продолжился после этих первых приглашений. У «Алтын минбара» есть свой взгляд на мир, у SIFFA – свой, и главное – своя аудитория и свой опыт. Если фильмы смогут двигаться между нашими фестивалями, зритель по обе стороны увидит больше, чем обычно оказывается в пределах его привычной программы.
Автор: Жамиль Салимгареев