Мистические истории

В понедельник, ровно в девятнадцать сорок пять, я, Олег Сергеевич Волков, сорок семь лет, помощник нотариуса в конторе на тихой улице старого района, задержался, чтобы закончить опись документов по наследственному делу. Офис уже опустел: шеф ушёл ещё в шесть, секретарша — сразу после него. Я остался один, погружённый в привычный гул работы, где тишина кабинета была для меня лучшим собеседником. Освещение в приёмной было выключено, работали лишь настольная лампа в кабинете шефа и экран моего монитора...

В четверг, ровно в девятнадцать пятнадцать, я, Станислав Игоревич Громов, сорок восемь лет, мастер по реставрации музыкальных шкатулок и антикварных игрушек, закрыл свою мастерскую на ключ и уже собирался уходить, когда услышал звук. Тонкий, чистый, серебристый звон донёсся от рабочего стола. Я обернулся. На краю стола, среди разобранных шестерёнок и крошечных пружин, стоял маленький медный колокольчик. Я купил его на барахолке неделю назад как часть лота с инструментами: колокольчик был покрыт...

В четверг, ровно в восемнадцать пятнадцать, я, Алексей Игоревич Воронов, сорок шесть лет, ведущий специалист по реставрации кожаных изделий в частной мастерской «Наследие», вернулся домой. Мой дом — старый особняк на набережной, где стены толщиной в метр поглощают любой шум города, оставляя лишь эхо собственных шагов. Я живу один уже седьмой год, привыкнув к тишине и порядку, который сам же ежедневно поддерживаю. Сняв пальто, я по привычке сунул руки в карманы, чтобы проверить, на месте ли ключи от мастерской, и нащупал там нечто странное...

В пятницу, ровно в 19:10, я, Полина Аркадьевна Сомова, сорок три года, технолог швейного производства, стояла в подъезде своей сталинки и смотрела на лестницу, которая вела на четвёртый этаж. Я живу здесь всю жизнь — сначала с родителями в двенадцатой квартире, потом одна в двадцать шестой. Я знаю этот подъезд, как собственный шов на машинке: каждая выбоина, каждая трещина, каждый скрип. И я знаю, что на четвёртом этаже — три квартиры. Двадцать пятая, двадцать шестая и двадцать седьмая. За двадцать седьмой — глухая стена...

В понедельник, ровно в девять утра, я, Егор Ильич Верещагин, тридцать девять лет, инженер-конструктор в бюро «Малахит», вошёл в свой кабинет и обнаружил на кульмане чужой чертёж. Не то чтобы совсем чужой — лист был из нашей бумаги, с нашим штампом в углу, выполненный нашим карандашом. Но я его не чертил. И никто из отдела не мог: в выходные здание стояло под сигнализацией, а в понедельник я пришёл первым, за сорок минут до общей смены. Я снял пальто, повесил на спинку стула и склонился над листом...