MEREL | KITCHEN

Меня зовут Алина. Мне тридцать шесть, и я давно перестала ждать чудес, как перестают ждать письма от человека, который однажды обещал писать каждый день, а потом исчез, будто и не было ни адреса, ни почтового ящика, ни самого человека. Нет, я не стала злой. И циничной — тоже не до конца. Просто однажды жизнь так тщательно, с какой‑то почти хирургической аккуратностью, содрала с меня блестящую плёнку романтических иллюзий, что под ней осталась обычная кожа: живая, чувствительная, в шрамах. И вот этой кожей я теперь чувствую всё слишком хорошо...

Я стояла в дверном проёме и смотрела, как моя дочь сидит на полу посреди кухни-гостиной, поджав под себя тонкие ноги в полосатых колготках, и сосредоточенно вырезает из цветной бумаги неровные лепестки. Вокруг неё лежали обрезки, клей-карандаш без колпачка, фломастеры, один зелёный носок Барсика и чашка с водой, в которую она зачем-то опустила кисточку, хотя ничего не раскрашивала. Полина всегда устраивала вокруг себя творческий конец света — тихий, аккуратный, почти благородный. Даже беспорядок у неё получался воспитанный...

Если бы за каждое мужское «я никогда тебя не предам» мне выдавали хотя бы по сто рублей, я бы сейчас не стояла в очереди в «Пятёрочке» с пакетом гречки, а выбирала бы между шампанским в Ницце и шампанским в Сан-Ремо. У меня была бы квартира с окнами в пол, собака с родословной, шёлковая пижама цвета шампанского и привычка говорить официантам: «Мне как обычно». Но нет. Вместо этого у меня была старая трёхкомнатная квартира в доме, где лифт жил своей нервной жизнью, батареи стучали так, будто по трубам...

Меня зовут Лера, а моего брата — Артём. Хотя дома его чаще называли не Артёмом, а чем-то вроде титула: «наш мальчик», «наша надежда», «наш тонкий, ранимый ребёнок». Иногда мама произносила его имя так, будто вручала ему очередную медаль за страдания вселенского масштаба. Артём Андреевич, говорила она с особым нажимом, и в этом звучало не просто имя сына, а почти государственная должность. Если честно, с самого детства мне казалось, что я живу не в семье, а в очень странном театре, где всем раздали роли ещё до моего рождения...

Меня зовут Марина, и я человек, у которого внутренний барометр мгновенно срабатывает на вторжение в личное пространство. Настолько остро, что иной раз чувствую — кожа сжимается, как от ожога. Особенно, когда это вторжение с хрустом ломает дверь моей приватности, с хабалистым «а мы к вам!» и котом, который воняет, как носки после похода. Я чувствую границы не на уровне вежливости — на уровне нервных окончаний. У меня, можно сказать, хроническая непереносимость трёх вещей: бестактности, незваных гостей и фразы «мы же семья»...