После той бесконечной, выморозившей нас до самых костей ночи на бетонном полу коровника, утро показалось настоящим чудом. Я помню этот момент: ты открываешь глаза, чувствуешь, что каждая мышца задеревенела, а суставы скрипят, как несмазанные петли старых ворот. Но сквозь проломы в крыше уже пробивались лучи. Это было яркое, густое южное солнце. Оно не просто светило — оно ощутимо, физически пригревало, растапливая тот ледяной панцирь, в который мы были закованы последние часы.
Лагерь уже оживал. Кто-то из парней, проснувшийся раньше других, уже деловито шипел портативными газовыми горелками и сухим горючим, разогревая зеленые фольгированные пакеты армейских сухпайков. Настроение у всех было на удивление приподнятое, почти праздничное. Знаете это чувство? Когда ты готовишься к самому худшему, ждешь катастрофы, а в итоге всё обходится малой кровью. Да, мы потеряли колонну. Да, мы чуть не отморозили себе всё, что можно отморозить. Но первая по-настоящему фронтовая ночь прошла удачно. Мы были живы, мы были у своих, и над нами было чистое небо.
А потом я почувствовал запах. Вперемешку с ароматом пожухлой степной травы, пыли и солярки в воздухе отчетливо поплыл густой, невероятно домашний запах кофе. Кто-то из наших мужиков оказался настоящим стратегом и додумался взять с собой банку хорошего растворимого кофе. В тот момент глоток этого горячего, обжигающего губы черного напитка из помятой металлической кружки казался амброзией. Я уплетал разогретый сухпаек с таким зверским аппетитом и удовольствием, словно сидел на веранде мишленовского ресторана, а не на куске грязного бетона. Война войной, а горячий завтрак мгновенно возвращает человеку человеческий облик.
Пока мы завтракали и приводили себя в порядок, наш командир вовсю работал. С картами, с рацией, с расспросами — он пытался окончательно привязать нас к местности, понять, куда именно ушла наша основная колонна, и главное, выйти на связь со старшим командованием, чтобы доложить, что мы не пропали без вести.
Тем временем мы пошли пообщаться с приютившими нас хозяевами — десантниками. Оказалось, к ним этой ночью тоже прибыло пополнение. Мы стояли, курили и наблюдали, как парни-вэдэвэшники получают новенькую экипировку. Им выдавали отличные, современные бронежилеты, новые кевларовые каски, подогнанные по размеру. Одеты и снаряжены они были, к слову, на порядок лучше и солиднее, чем мы — вчерашние гражданские из мотострелков, собранные с бору по сосенке. Но, как ни странно, это не вызывало ни грамма зависти или обиды. Наоборот, глядя на этих крепких, отлично экипированных парней, становилось как-то спокойнее. В конце концов, мы делаем одно дело, и хорошо, что на этом рубеже стоят именно такие ребята.
Мы разговорились с одним из их старших. Обсуждали ночные приключения, маршруты. И вот в ходе этого спокойного утреннего трепа всплывает один нюанс. — А вы где спали-то? — спрашивает десантник, стряхивая пепел. — Да вон там, в большом коровнике на бетоне разместились, — машем мы рукой в сторону нашего ночного пристанища. Десантник как-то странно усмехнулся, посмотрел на нас, потом на коровник и выдал: — Парни, а вы в курсе, что этот ваш коровник — это «Цель номер 45» на пристрелочных картах вражеской арты? Они сюда периодически накидывают просто для профилактики.
В эту секунду солнце как будто перестало греть. Стало одновременно и очень смешно от абсурдности ситуации, и совершенно не весело от осознания того, насколько близко по нам прошлась костлявая с косой этой ночью. Если бы противник решил провести дежурный обстрел «Цели №45» на пару часов раньше... В общем, после этой информации кофе как-то сразу допился, сигареты докурились, и появилось жгучее, непреодолимое желание поскорее загрузиться в наш старенький «Урал» и уехать отсюда к чертовой матери. Мы искренне и горячо поблагодарили десантников за гостеприимство, пожелали им солдатской удачи и прыгнули в кузов.
Путь, как оказалось, предстоял совсем недолгий — по прикидкам командира, в районе часа. Но тут вмешалась фронтовая навигация. Мы, конечно же, немного неправильно поняли словесные объяснения дороги, где-то пропустили нужный поворот в полях и слегка заплутали. Но, друзья мои, какая же огромная разница между тем, чтобы сбиться с пути глухой, черной ночью, и тем, чтобы заплутать ясным днем! Днем ты видишь горизонт, видишь ориентиры, видишь следы техники. Это воспринималось скорее как небольшое сафари, а не как вопрос жизни и смерти.
И вот, наконец, из-за очередной посадки показались нужные силуэты. Мы выбрались к своим.
Давно я не ощущал такой чистой, детской радости. Наша основная колонна, те самые парни, которые не остановились из-за нашего пробитого колеса, прибыли сюда задолго до нас. Учитывая наши ночные приключения у десантников, они успели не просто разгрузиться, но и капитально освоиться. В целях безопасности я не буду описывать, что конкретно это было за место и где оно находилось. Скажу лишь, что это было монументальное трехэтажное здание.
Но главным потрясением было не здание. Там была вода! Настоящая, текущая из труб вода. Мы заехали на территорию и увидели наших ребят. Все они были уже умытые, чистые, довольные жизнью, сидели кучками и лениво грелись на утреннем солнышке, словно коты на завалинке. Контраст с нашим запыленным, промерзшим и на нервах состоянием был колоссальным. Мы на радостях начали выпрыгивать из кузова, с ходу откидывать борта, выгружать свои неподъемные баулы, мысленно предвкушая, как сейчас скинем пыльную форму и тоже доберемся до этой волшебной воды...
И тут, как по расписанию, о себе дал знать мой любимый «один процент везения». К нам подошел кто-то из офицеров и, посмотрев на наши расчехленные сумки, спокойно сказал: — А вы чего выгружаетесь? Ваш взвод здесь не остается. Вы будете расселяться и обустраиваться совершенно в другом месте. По машинам.
Баулы, которые мы только что с таким воодушевлением вытащили, пришлось закидывать обратно. Но, на удивление, настроение это не убавило. Мы же еще не знали, в каком именно другом месте нам предстоит жить. Надежда на то, что там будет не хуже, еще грела душу. И нас снова принял в свои жесткие железные объятия так полюбившийся нам «Урал».
Ехать действительно предстояло недолго, минут пятнадцать-двадцать. Но дорога... Я до сих пор не понимаю, откуда посреди южных степей взялось это покрытие. По ощущениям, по этой дороге совсем недавно, чеканя шаг, маршировали римские легионеры, а после них века два подряд стучали деревянными колесами тяжелые повозки с лошадьми. Нас трясло так, что зубы лязгали, а бронежилеты, лежащие на дне кузова, подлетали в воздух.
Наконец, машина тяжело вздохнула тормозами и остановилась. Мы прибыли на место нашей новой постоянной дислокации. Борт откинулся, мы спрыгнули на землю и огляделись.
Это была ферма. Заброшенная, глухая ферма. И никакой водой здесь даже не пахло.
Здесь пахло другим. В воздухе стоял плотный, густой, многолетний и ничем не перебиваемый запах коровьего навоза. А чтобы мы не расслаблялись и не забывали, куда приехали, этот сельский пейзаж дополнял специфический антураж: вокруг валялись хвостовики от разорвавшихся снарядов, а в земле зияли воронки, в некоторых из которых виднелись искореженные болванки неразорвавшейся артиллерии. Пейзаж был максимально далек от того трехэтажного санатория, который мы покинули двадцать минут назад.
Но делать было нечего. Философия солдата проста: я — здесь, вещи со мной, значит, будем жить. Мы сгрузили наши бесконечные сумки, ящики и рюкзаки в спасительный тенек под раскидистыми деревьями.
Стоит отдельно сказать о том, как мы выглядели. Те, кто хоть раз в жизни ездил в кузове «Урала» по сухим грунтовым дорогам в полях, примерно представляют эту картину. Для остальных поясню: пыль там не просто летит, она закручивается вихрями, проникает сквозь любую ткань, забивается в поры, в нос, скрипит на зубах. Мы были равномерно покрыты толстым слоем серой степной грязи. Знаменитый Домовенок Кузя или чумазый мальчик из «Мойдодыра» на нашем фоне выглядели бы ухоженными моделями с обложки глянцевого журнала мод.
И тут началось то, что женская аудитория моего канала, наверное, оценила бы по достоинству.
Нервы отпустили, стало жарко, грязь нестерпимо чесалась. И мы, вчерашние менеджеры, строители и инженеры, полностью отбросив всякое стеснение, начали массовое омовение прямо посреди этой фермы. Те, кто не успел помыться вчера, и мы, свежеприбывшие, раздевались догола прямо у деревьев, никого не смущаясь. В ход шло абсолютно всё, что могло содержать влагу: остатки питьевой воды из пластиковых пятилитровых баклашек, влажные салфетки, а потом, к нашему всеобщему ликованию, кто-то подогнал небольшой водовоз.
Это было зрелище, достойное картин эпохи Возрождения. Десятки голых, грязных мужиков, матерясь от холодной воды и смеясь, смывали с себя многодневный пот, дорожную пыль и липкий страх первых суток на фронте. В тот момент ледяная вода из шланга казалась величайшим благом цивилизации.
Мы отмылись, переоделись в чистое, сели в теньке под деревьями и закурили, глядя на валяющиеся в навозе осколки снарядов. Жизнь, несмотря ни на что, налаживалась.
Но ферма не стала нашим домом надолго. О том, как мы покинули это место с запахом навоза и артиллерии тем же самым вечером и, наконец-то, по-настоящему расселились в нормальных домах, я расскажу в следующей части.
Спасибо, что дочитали до конца! Ваша подписка — это лучшая поддержка для меня как автора. Подписывайтесь на канал, чтобы не потерять связь и вовремя увидеть следующую часть.
Ну как вам масштаб наших покатушек? Бывало ли у вас такое, что ожидание комфорта разбивалось о суровую реальность, как наш приезд на ферму после того трехэтажного здания? Делитесь в комментариях!