Апельсины я купила в тот день случайно. Просто шла мимо лотка у метро, увидела сетку — три кило за двести рублей — и взяла. Без всякой мысли, просто потому что ярко и запах хороший. Положила на кухонный стол, пришла домой, стала разматывать шарф — и тут в прихожую вышел Роман.
Он был в рубашке. Глаженой, светло-голубой, той самой, которую надевал только по праздникам или когда хотел произвести впечатление. Волосы уложены. Побрился. Я остановилась с шарфом в руках и подумала: странно. Сегодня же обычный четверг.
— Ира, — сказал он, и голос у него был такой, каким он разговаривал, когда что-то хотел. Чуть теплее обычного, чуть мягче. — Слушай, я тут пригласил наших на ужин. В «Причал». Это сегодня, в семь. Родители, Светка с Антоном, дядя Гена с тётей Людой.
Я посчитала в уме. Шесть человек плюс мы — восемь.
— Сегодня? — переспросила я.
— Ну да, давно собирались. Папа же в мае юбилей отмечает, хотели заранее, чтоб спокойно. Ты же не против?
«Причал» я знала. Там средний чек на человека — тысяч двенадцать-пятнадцать, если с алкоголем. Николай Иванович, свёкор, пил хорошо. Дядя Гена — ещё лучше. Я молча разулась, повесила куртку.
— Когда ты договорился? — спросила я.
— Да давно, — он махнул рукой и ушёл на кухню. — Стол на восемь, всё забронировано.
Я постояла в прихожей ещё секунду. Апельсины лежали на столе в сетке. Три кило. За двести рублей.
* * *
Мы с Романом женаты одиннадцать лет. Это немало. За одиннадцать лет человека узнаёшь хорошо — так хорошо, что иногда уже не нужно слов. Достаточно голубой глаженой рубашки в обычный четверг.
Я знала этот приём. Не в первый раз и, подозреваю, не в последний. Роман умел устраивать события, в которых я неизбежно оказывалась крайней. Он был щедрым человеком — в том смысле, что щедро тратил чужое. Мои деньги, мои ресурсы, моё время он расходовал легко и без зазрения совести, потому что это было удобно и потому что я всегда платила.
Работала я бухгалтером в небольшой строительной фирме. Зарплата стабильная, белая, с премиями в конце квартала. Роман работал менеджером в каком-то оптовом складе — то больше, то меньше, а последние полгода всё больше «меньше», потому что у них «просело направление» и «руководство чудит». Конкретных цифр он не называл, а я не спрашивала. Зачем. Я знала, что в нашей семье деньги зарабатываю главным образом я.
Это меня не злило само по себе. Злило другое.
Он никогда не говорил об этом прямо. Никогда не просил. Вместо этого возникали ситуации. Ситуации, в которых я должна была сама догадаться, сама вытащить карточку, сама улыбнуться и сказать: «Не волнуйся, я оплачу». А он принимал это как должное, потому что так и задумывалось.
Я переоделась, причесалась, надела серьги. Вышла на кухню. Роман пил кофе и листал телефон.
— Роман, — сказала я, садясь напротив. — Кто платит сегодня?
Он поднял взгляд. Секунду смотрел на меня, потом улыбнулся.
— Ну, там посмотрим. Мужики скинутся, всё нормально будет.
«Мужики». Мужики — это Антон, муж Светки, тихий инженер, которого Роман регулярно использовал в своих схемах, и дядя Гена, который жил на пенсию и всегда «забывал» наличные. Я кивнула.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я не еду.
— Что значит — не едешь? — Роман поставил кружку. — Ира, там вся семья.
— Значит, вся семья там и будет. Я не еду в ресторан без понимания, кто и как платит.
Он посмотрел на меня с лёгким раздражением — так смотрят на ребёнка, который капризничает по пустякам.
— Ну что ты как маленькая. Там же папин юбилей, по сути. Неудобно же.
— Неудобно — это когда приходит счёт и все смотрят на меня. Вот это неудобно.
Он замолчал. Потом сказал примирительно:
— Ира, не выдумывай. Всё будет нормально, я же сказал.
Я посмотрела на его голубую рубашку. На уложенные волосы. Встала, поставила свою кружку в раковину.
— Хорошо, — сказала я снова. — Едем.
* * *
«Причал» находился на набережной. Большой, с панорамными окнами, с видом на реку. Я бывала здесь пару раз — на корпоративах, на дне рождения подруги. Место хорошее, кухня приличная, но дорогое. Очень дорогое для обычного апрельского четверга без повода.
Свёкор с свекровью приехали первыми. Николай Иванович — плотный, красный от гипертонии, в костюме, который, судя по виду, последний раз надевали лет семь назад. Галина Петровна — в новом платье, с укладкой. Она расцеловала Романа, меня приобняла за плечи и шепнула на ухо: «Ирочка, ты сегодня что-то бледненькая».
Я улыбнулась. Спасибо за наблюдение.
Дядя Гена с тётей Людой подъехали следом. Дядя Гена — брат свёкра, бодрый шестидесятипятилетний мужчина с усами и манерой громко комментировать всё вокруг. Тётя Люда — маленькая, в кофте с котиком на груди, ахала при виде меню.
Светка пришла последней, без Антона.
— Антон не смог, — сообщила она, кидая шубу на вешалку. — Задержали на объекте. Ну и ладно, без него веселее.
Я заметила, как Роман чуть напрягся. Антон — это была одна из его опор. Без Антона схема рассыпалась.
Мы расселись. Официант — молодой парень с серьёзным лицом — принёс меню. Я раскрыла его и спокойно начала читать. Горбуша в сливочном соусе — восемьсот пятьдесят. Утиная грудка — тысяча двести. Бутылка грузинского вина — три тысячи двести. Всё как я и предполагала.
— Ой, а тут осьминог есть! — воскликнула тётя Люда. — Гена, смотри. Осьминог в чесночном масле!
— Бери осьминога, — великодушно разрешил дядя Гена. — Мы же на праздник пришли.
Роман улыбался и кивал. Он был в своей стихии — радушный хозяин, организатор, душа компании. Подзывал официанта, предлагал блюда, советовал вино. Галина Петровна расцвела. Николай Иванович расстегнул пуговицу на пиджаке и начал рассказывать историю про рыбалку прошлого лета.
Я сидела рядом и ела суп.
Суп был хорош — тыквенный, с имбирём и тыквенными семечками сверху. Семьсот рублей за тарелку. Я ела медленно и думала о своём.
* * *
Первые два часа прошли хорошо. Приносили блюда, разливали вино, дядя Гена рассказывал анекдоты, Светка смеялась громче всех, свёкор оживился и стал петь что-то тихонько себе под нос. Galina Petrovна трогала мою руку и говорила: «Ирочка, ешь, ты такая худенькая».
Я ела. Смотрела. Замечала.
Замечала, как Роман заказывает ещё бутылку. И ещё. Как берёт себе стейк и предлагает дяде Гене взять «что хочется, сегодня мы гуляем». Как дядя Гена берёт рибай и ещё порцию жареной картошки, потому что «картошечка тут, говорят, хорошая». Как тётя Люда всё-таки решается на осьминога и заодно заказывает десерт заранее, «чтоб не забыть».
Счёт рос. Я видела это так же чётко, как колонку цифр в ведомости.
Примерно в половине десятого Роман потянулся за курткой. Пошарил по карманам. Пошарил ещё раз. Лицо его приобрело то особенное выражение — не растерянное, нет, а именно разыгранное под растерянность. Я знала это лицо.
— Чёрт, — сказал он, хлопая по карманам ещё раз. — Слушай, я, кажется, кошелёк дома забыл.
За столом стало тихо. Дядя Гена перестал жевать. Тётя Люда опустила вилку.
— Как — забыл? — спросила Галина Петровна.
— Ну, забыл. — Роман развёл руками с видом человека, которому неловко за такую глупость. — Второпях, наверное. Ир, — он повернулся ко мне, и глаза у него были абсолютно спокойными, — ты же можешь? Я тебе переведу завтра.
Все посмотрели на меня.
Николай Иванович. Галина Петровна. Светка. Дядя Гена с тётей Людой. Официант, который уже шёл к нам с терминалом.
Восемь пар глаз. Ждущих, что я скажу: «Конечно, не волнуйся».
Я промокнула губы салфеткой. Положила её на стол. Посмотрела на Романа.
И сказала то, чего он не ожидал.
* * *
— Роман, — сказала я ровно, — я сегодня тоже без денег.
В первую секунду никто ничего не понял.
Роман моргнул.
— Что значит — без денег? — Голос у него стал на тон ниже. — Ира, карточка же есть.
— Карточка есть, — согласилась я. — Но на ней денег нет.
Это была правда. Именно сегодня утром, пока Роман принимал душ, я перевела остаток с зарплатной карточки на вклад. Не потому что знала заранее про ресторан — нет. Просто потому что давно собиралась, и сегодня наконец собралась. Случайное совпадение. Или неслучайное — время покажет.
На зарплатной карточке осталось четыреста рублей. Хватит на апельсины.
— Ира. — Роман говорил очень тихо, очень внятно. — Не надо сейчас.
— Чего не надо? — уточнила я так же тихо.
— Ира, там же люди. — Он чуть качнул головой в сторону семьи. — Не при всех.
— А ты при всех спросил, — заметила я.
Светка вдруг закашлялась. Отвела взгляд.
За столом установилась та особенная тишина, которая бывает, когда все всё понимают, но никто не хочет это признавать.
Дядя Гена первым кашлянул.
— Слушай, ну я могу... — начал он и полез в карман пиджака. Долго шуршал, вытащил бумажник — тощий, потрёпанный. — Тут у меня... рублей пятьсот наличкой, наверное.
Тётя Люда придвинулась к нему и тихо сказала:
— Гена, у нас же карточка пенсионная, там только до конца месяца...
— Я слышу, — перебил он её мягко.
Николай Иванович молчал. Смотрел в скатерть. Галина Петровна смотрела на Романа.
— Рома, — сказала она наконец, и голос у неё был ровный, чуть усталый. — Ты же знал, что идёте в ресторан.
— Мам, я забыл кошелёк, это бывает.
— Бывает, — повторила она. — Бывает.
Официант стоял в стороне с видом человека, который очень хотел бы оказаться в другом месте.
Светка вдруг потянулась за сумкой.
— Я могу часть. — Она вытащила телефон, открыла приложение. — Тысяч тридцать-сорок, если надо.
— Светка, — сказал Роман, — не надо.
— Почему не надо? — В её голосе появилось что-то острое. — Ты пригласил, ты и думай.
Они посмотрели друг на друга. Брат и сестра. Я смотрела на них обоих и молчала.
— Сколько там счёт? — спросил Николай Иванович.
Роман помолчал.
— Я ещё не смотрел.
— Попроси посмотреть.
Официант принёс счёт быстро — он, кажется, ждал этого момента. Положил папочку на стол. Роман раскрыл её, посмотрел. Что-то в его лице дрогнуло.
— Сколько? — повторил Николай Иванович.
— Сто восемьдесят две тысячи. — Голос у Романа был совершенно ровным. — С учётом сервисного сбора.
Тётя Люда тихо охнула.
* * *
Я не буду рассказывать, как именно всё закончилось в тот вечер. Скажу только, что Светка оплатила часть, Николай Иванович вызвал своего бухгалтера и перевёл остальное — хотя это были деньги, которые он откладывал на ремонт дачи, и мы оба с Романом это знали. Дядя Гена вынес свои пятьсот рублей и положил на стол с таким видом, как будто это был личный героический поступок.
Домой мы ехали молча.
Роман за рулём смотрел на дорогу. Я смотрела в окно. За окном плыли фонари, отражались в лужах. Апрельский город, мокрый и усталый.
— Ты могла заплатить, — сказал он наконец. Тихо. Не как обвинение — как констатацию факта.
— Могла, — согласилась я.
— Зачем ты это сделала?
Я повернула голову. Посмотрела на его профиль — нос с горбинкой, чуть сжатый рот, висок с первой сединой.
— Роман, — сказала я, — ты забронировал стол на восемь человек в ресторане с чеком двести тысяч. Ты надел голубую рубашку. Ты взял меня с собой. И ты забыл кошелёк.
Он ничего не сказал.
— Ты делаешь это не в первый раз. Помнишь Новый год позапрошлого года? Мы были в «Метрополе», и ты забыл карточку. Помнишь день рождения твоей мамы, когда вся семья пришла к нам, а ты «не успел снять деньги»? Помнишь отпуск в Сочи, где ты «потерял» наличные в первый же день?
Роман молчал.
— Я каждый раз платила, — сказала я. — Потому что было неловко. Потому что там люди. Потому что ты смотрел на меня вот так, и я понимала, что от меня ждут. И я платила.
— Ира...
— Я не закончила.
Он замолчал.
— Сегодня утром я перевела деньги на вклад. Не потому что знала про ресторан. Просто потому что давно собиралась это сделать, и сегодня совпало. Это не была месть. Это просто случилось. Но когда ты спросил про карточку — я вдруг поняла, что могу сказать правду. Что карточка пустая. Что я тоже, получается, без денег. И я сказала.
Фонари плыли за окном.
— И что теперь? — спросил Роман.
Я немного подождала, прежде чем ответить.
— Теперь ничего. Едем домой.
* * *
Дома я разулась, прошла на кухню. Апельсины всё ещё лежали в сетке на столе — три кило, яркие, с плотной кожурой. Я взяла один, покатала в ладонях. Запах был тёплый, немного смоляной.
Роман вошёл следом. Остановился у дверного косяка. Он снял пиджак, галстука у него не было — просто расстёгнутая верхняя пуговица голубой рубашки.
— Ира, — начал он.
— Подожди. — Я взяла нож, разрезала апельсин пополам. Сок потёк по пальцам. — Сядь.
Он сел. Неожиданно послушно. Как будто силы кончились.
Я поставила перед ним половину апельсина. Сама взяла вторую. Мы сидели за кухонным столом, и за окном была ночь, и в квартире было тихо.
— Роман, — сказала я, — я хочу спросить тебя кое-что. Только честно.
— Спрашивай.
— Ты вообще думаешь, что у нас нормально?
Он помолчал. Долго. Дольше, чем я ожидала.
— Нет, — сказал он наконец.
Это было неожиданно. За одиннадцать лет он редко говорил «нет» на такие вопросы. Обычно — «всё нормально», «ты придумываешь», «чего ты хочешь».
Я смотрела на него.
— Я знаю, что беру, — сказал он, не поднимая глаз. — Знаю, что ты... тянешь больше. Я не идиот, Ира.
— Тогда зачем?
Он взял апельсиновую дольку. Долго её вертел.
— Я не знаю. — Голос у него был глухой. — Наверное, привык. Ты всегда решаешь. Всегда справляешься. Я как-то перестал думать, что мне нужно... что я тоже должен.
— Рома, это не комплимент.
— Я понимаю.
Мы помолчали. Апельсин пах на всю кухню.
— Что тебе сказала Светка? — спросила я вдруг.
Он удивлённо поднял взгляд.
— Когда?
— Сегодня. Когда вы переглянулись.
Он медленно выдохнул.
— Она сказала «я так и знала». Вот и всё.
— Она умная, — сказала я.
— Она всегда была умнее меня.
Это было такое неожиданное признание, что я почти улыбнулась. Почти.
— Роман, — сказала я. — Я не собираюсь устраивать большой разговор сегодня ночью. Я устала. Но я хочу, чтобы ты услышал одну вещь.
— Слушаю.
— Я не банкомат. — Я сказала это просто, без злости. — Я не касса взаимопомощи и не подушка безопасности для твоих идей про семейные гуляния. Я работаю. Я устаю. У меня тоже есть планы на эти деньги. И каждый раз, когда ты устраиваешь такое — а это уже не в первый раз, ты сам знаешь, — я не чувствую, что ты мой муж. Я чувствую, что я твой... ресурс. Понимаешь?
Он молчал и смотрел на стол.
— Понимаешь? — повторила я.
— Да, — сказал он тихо. — Понимаю.
— Хорошо.
Я встала, убрала ножик, помыла руки. Роман остался сидеть за столом.
— Ира, — позвал он, когда я уже уходила из кухни.
Я остановилась в дверях.
— Папа позвонит завтра. Про деньги. Он не скажет ничего вслух, но он позвонит.
— Я знаю, — сказала я. — Мы вернём. Ты вернёшь.
— Я? — В его голосе было что-то похожее на удивление.
— Ты организовал. Ты и вернёшь. — Я помолчала. — Найди способ. Я не знаю как, но найди. Это уже не моя задача решать.
Я ушла в спальню. Легла. Лежала в темноте и слушала, как на кухне тихо сидит мой муж.
* * *
Николай Иванович позвонил на следующее утро, в восемь сорок. Я уже была на работе — нарочно вышла пораньше. Телефон у меня завибрировал, я посмотрела на экран и сбросила вызов. Написала: «Николай Иванович, добрый день. Роман сегодня свяжется с вами сам».
Свёкор ответил через минуту: «Хорошо, Ирочка».
Всё.
Я поставила телефон экраном вниз и открыла таблицу. Колонка доходов, колонка расходов. Обычная работа, обычный день.
Роман позвонил мне в обед.
— Я договорился с папой, — сказал он без предисловий. — Попросил месяц. Буду переводить частями.
— Хорошо.
— Я... попросил на складе насчёт сверхурочных. Там платят нормально, если в выходные.
— Хорошо, Роман.
— Ира. — Он помолчал. — Я понимаю, что это... что я облажался. Сильно.
Я смотрела в окно. Снаружи шёл дождь, мелкий и равномерный. Апрель.
— Да, — сказала я.
— Я постараюсь.
Это тоже было неожиданно. Не «всё будет нормально». Не «не преувеличивай». Просто «постараюсь».
— Я слышу тебя, — сказала я.
* * *
На следующий день мне написала Светка.
«Ир, ты молодец. Серьёзно.»
Я немного подумала, что ответить. Потом написала: «Спасибо. Ты тоже молодец, что помогла».
Она прислала смайлик с сердечком и больше ничего.
Мы со Светкой никогда не были особо близки. Она — человек компании, громкая, быстрая, умеет сделать из любого момента историю. Я — другая. Но что-то в тот вечер между нами сдвинулось, и я это почувствовала.
Потом написала тётя Люда.
«Ирочка, извини, мы вас с Ромой немного объели. Я осьминога-то брала, не подумала. Неловко получилось.»
Я прочитала это и у меня защипало глаза — неожиданно, глупо. Тётя Люда с кофтой с котиком, которая «не подумала». Она тут вообще ни при чём. Она просто пришла на семейный ужин.
«Тётя Люда, вы ни в чём не виноваты, — написала я. — Всё хорошо».
«Ну слава Богу, — ответила она. — А осьминог, кстати, был вкусный. Ты пробовала?»
«Нет, — написала я. — В следующий раз попробую».
«Бери обязательно! Там чеснок такой... ах.»
Я улыбнулась. Убрала телефон. Открыла очередной квартальный отчёт.
* * *
Прошло три недели.
Роман и правда работал в выходные. Я не спрашивала, сколько там платили и как именно он договорился. Это было его дело. Он возвращался домой поздно, уставший, иногда пах кофе из автомата и какой-то складской пылью. Садился ужинать молча.
Я не ждала великого разговора. Я вообще разучилась ждать великих разговоров — наверное, лет в пять брака поняла, что они случаются редко, а жизнь происходит между ними.
Однажды вечером он пришёл домой и поставил на стол пакет.
— Что это? — спросила я.
— Открой.
В пакете было вино. Не дорогое — обычное, из супермаркета, рублей семьсот, наверное. И шоколадка.
— Зачем? — спросила я.
— Просто так. — Он поставил чайник. — Можно просто так?
Я посмотрела на него. На усталое лицо, на тёмные круги под глазами. На вино в пакете.
— Можно, — сказала я.
Мы сидели за кухонным столом и пили вино. Не говорили ни о чём важном. Он рассказывал про склад, про то, что там новый погрузчик и водитель погрузчика — смешной мужик из Рязани, который коллекционирует крышки от пива и уже насобирал больше двух тысяч. Я рассказывала про нашего главбуха, которая поспорила с директором из-за шрифта в отчёте и теперь они неделю не разговаривают.
Обычный вечер. Кухня. Апрель за окном.
— Ира, — сказал он, когда мы допили. — Я перевёл папе первую часть.
— Я знаю. Он написал мне.
— Написал? — Роман удивился.
— Написал «спасибо». Одно слово.
Роман кивнул. Смотрел на бокал.
— Он никогда меня не осуждает вслух, — сказал он. — Папа. Но я всегда знаю, когда он разочарован.
— Мне кажется, это хуже.
— Да, — согласился он. — Намного хуже.
Мы помолчали.
— Рома, — сказала я осторожно. — Можно я скажу одну вещь? Ты не обидишься?
— Говори.
— Ты умеешь собирать людей. Ты умеешь устраивать праздники, приглашать, создавать... атмосферу. Это правда умение. Я в этом ничего не умею — я скорее по записям и таблицам. Но когда это всё делается за чужой счёт, без спроса — это уже не щедрость. Это что-то другое.
— Я знаю, — сказал он негромко.
— Я просто хочу, чтобы мы договаривались. Заранее. Если хочешь позвать семью — хорошо, давай обсудим, когда, куда и на какую сумму. И кто платит. Это не скучно и не мелочно. Это просто честно.
Роман смотрел на меня какое-то время.
— Ладно, — сказал он.
— Это всё, что я хотела сказать.
Он встал, убрал бокалы. Потом остановился у раковины.
— Ира, а апельсины у нас ещё есть?
Я засмеялась. Неожиданно для себя — просто вдруг стало смешно.
— Кончились давно. Три дня как.
— Жаль. — Он тоже улыбнулся, чуть виновато. — Хорошие были.
— Хорошие, — согласилась я. — Я ещё куплю.
Мы убирали со стола. Он мыл бокалы, я вытирала. Обычные движения, привычный ритм — кухонный, домашний, одиннадцатилетний.
— Ира, — сказал он, вытирая руки о полотенце. — Я завтра хочу к папе заехать. Лично.
— Зачем?
— Ну... поговорить. Не про деньги. Просто так. Он что-то не очень в последнее время, мама говорила — давление скачет.
Я остановилась.
— Это хорошо, — сказала я. — Заедь.
— Поедешь со мной?
Я подумала секунду.
— Да, — сказала я. — Поеду.
Он кивнул. Не сказал «спасибо» — просто кивнул, и это было правильнее любого спасибо. Благодарность между людьми, которые давно вместе, часто выглядит именно так — как кивок. Как то, что тебя услышали.
Мы выключили свет на кухне. Пошли спать.
За окном шёл дождь — тихий, апрельский, не злой.
* * *
Я не стала рассказывать эту историю подругам. Не потому что стыдно — просто некоторые вещи лучше оставлять внутри. Не для красивой морали, не для поучения. Просто потому что это твоё.
Мне иногда думается: а что было бы, если бы я в тот вечер заплатила? Если бы вытащила карточку, улыбнулась и сказала «не волнуйся»? Ничего бы не случилось. Роман принял бы как должное. Семья поехала бы по домам. Жизнь шла бы дальше.
Но я не заплатила. Не потому что была злой или хотела унизить его при родне. Просто в какой-то момент — пока он хлопал по карманам с этим разыгранным выражением на лице — что-то во мне устало играть свою роль в чужом сценарии.
Я сказала правду. Что денег нет. Это была правда — случайная, но правда.
И оказалось, что правда — это не катастрофа. Оказалось, что можно сказать «у меня нет» и мир не рухнет. Что Светка возьмёт часть, что папа поможет, что дядя Гена достанет свои пятьсот рублей с таким видом, как будто это последние деньги в семье.
И оказалось, что Роман — живой человек, который умеет слышать, если не давать ему выхода привычным путём.
Я не знаю, изменится ли всё. Может, да. Может, через полгода снова будет голубая рубашка и «забытый» кошелёк. Жизнь — она не меняется сразу и полностью, она меняется маленькими кусочками, почти незаметно.
Но вино на столе — это тоже кусочек.
И то, что он сам позвонил отцу — тоже.
И то, что он завтра поедет к папе — не потому что я попросила, а потому что сам захотел. Тоже кусочек.
Люди не меняются за одну ночь после одного разговора. Это я точно знаю — я бухгалтер, я верю цифрам, а не обещаниям. Но иногда нужно, чтобы что-то сломалось в привычной схеме — чтобы человек вдруг обнаружил, что выхода по накатанной нет, что привычный путь закрыт, и пришлось искать другой. Иногда это что-то меняет.
А иногда нет.
Я это тоже допускаю. Честно.
Но я устала заранее прощать то, что ещё не произошло. Устала жить в режиме «ладно, ничего, переживём». Можно жить иначе. Можно говорить правду про пустую карточку — даже если это создаёт неловкость за ресторанным столом. Можно не быть удобной.
Я купила новую сетку апельсинов на следующей неделе. Три кило, двести рублей, у того же лотка. Принесла домой, положила на стол.
Роман был дома. Увидел, сказал: «О, апельсины».
— Апельсины, — согласилась я.
Он взял один. Покатал в руках. Положил обратно.
— Спасибо, — сказал он.
Я не ответила. Просто пошла разогревать ужин.
Запах заполнил всю кухню.
Хороший запах. Тёплый.
Мне нравятся апельсины.