Я поставила миску на стол и присела на табурет, будто тяжесть муки легла прямо на грудь. Дрожжи ещё не проснулись, тесто лениво тянулось за ложкой, а в окне тонкой плёнкой шёл дождь. В доме было тихо, только часы на стене тикали, как капли по подоконнику. Мама стояла у плиты, грела чайник и смотрела на меня с прищуром, как смотрела в детстве, когда я возвращалась позже условленного времени. Она всегда умела ждать, но её ожидание пахло не терпением, а упрёком, и мои плечи сами собой ссутулились.
— Сильно ты взялась, — сказала она небрежно, но чайной ложкой пощелкала о край чашки так, будто отбивала приговор. — Хлеб сама печь. Кому это надо?
— Мне, — сказала я и почувствовала, как у меня двигается кадык, будто я проглотила крошку. — Я просто… мне нужен запах. Такой, понимаешь, когда корочка трескается, и дом становится теплее.
— Дом теплее? — Мама усмехнулась, а в её усмешке было больше холода, чем в ноябрьском ветре. — Зачем тебе печь, если душа у тебя холодная?
Фраза упала на стол громко, как крышка от кастрюли. Я вздрогнула так, что миска чиркнула по клеёнке. Можно было сделать вид, что не услышала, но эта реплика в меня попала, как щепка под ноготь — маленькая, занозистая, а сердце режет.
— Я душой занята, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Душой и делом. Всё идёт как-то не туда, и… ну, ты знаешь. Работа, развал, отец в больнице. Я хотя бы хлеб смогу.
Мне хотелось, чтобы она подошла и положила ладонь на моё плечо: мол, не переживай, справимся. Вместо этого мама села напротив, сложила руки, как в школе, когда задавали устный ответ, и долго молча всматривалась в моё лицо.
— Тебе сорок пять, — тихо сказала она. — А ты всё про запахи хлеба. Запахи, воспоминания… А жить когда начнёшь?
— Когда перестанет всё рушиться, — ответила я и улыбнулась, хотя улыбка была тонкая, как нить от пакетика чая. — Папе сделали процедуры, врачи говорят, что… ну говорят, надо ждать.
— Надо не ждать, надо делать, — отрезала мама и посмотрела на меня остро, как ножом резанула. — Я вчера ему суп отвезла. Ты где была?
— Я была у бухгалтеров, — я вытерла руки о полотенце. — Я же говорила. Документы, отчёты, долги. Я не святой дух, не успеваю всюду.
— Успевают те, кто считает нужным, — сказала мама и встала, будто разговор её утомил. — А этот твой хлеб… Хлеб — это последняя забота, когда есть что есть. Ты бы лучше в себе тепло нашла, чем в духовке.
Она поставила чашку на стол. Чай пах липой и мёдом, но от этих слов было холоднее, чем от открытой форточки. Я прикусила губу, чтобы не ответить остро, потому что знала: если начну, то не остановлюсь. Мама умеет довести меня до слёз, даже когда не хочет, а сегодня она хотела. Я только глянула на тесто — оно скудно поднималось, как хрупкая надежда, — и пригладила его ладонью.
— А знаешь, — сказала я тихо, — я хлеб пеку не потому, что это важно. А потому, что когда печёшь, можно верить, что из простого выйдет что-то хорошее. Мука, вода, соль — и вдруг жизнь. И тепло. И ты не одна.
— Ты не одна, — отозвалась мама, но голос её стал глухим. — Я рядом. Только мне кажется, ты меня давно не слышишь.
Мы замолчали. Те же часы тикали, тот же дождь царапал стекло, а вдали скрипнула дверь подъезда. Я слышала, как кто-то поднялся на этаж, остановился у нашей двери и пошёл дальше — чужие шаги потревожили воздух и оставили его ещё пустее.
Я снова взялась за тесто, вытянула, сложила, вытянула, сложила, как учила меня бабушка в деревне. В детстве мне казалось, что хлеб умеет разговаривать, что он шепчет, как море в ракушке: всё устроится, девочка, всё устроится. Теперь я прислушивалась и не слышала ничего, кроме своего дыхания. И тогда я сказала:
— Давай не будем сейчас. Давай дождёмся звонка от врача. Ты же знаешь, что мне от этого теста легче. Пусть чему-то будет позволено подняться.
Мама не ответила. Я увидела, как она провела ладонью по столу, как собирают крошки, хотя крошек не было. Потом она взяла чашку и ушла на балкон. Дверь закрылась, и воздух в кухне стал немного теплее, но не легче. Я стояла и думала: зачем она так сказала? Зачем именно сегодня, когда у меня внутри и так всё дрожит, как это тесто? Зачем она ударила в то место, которое я сама прятала?
Телефон лежал на холодильнике, как маленькая белая луночка. Я потянулась за ним и набрала номер сына. Хотела услышать, как он скажет: мам, всё хорошо; хотел рассказать, что у него на работе; хотел — и не дозвонилась. В трубке просто жужжало, как в конфорке, когда газ спит.
Я поставила тесто на батарею и накрыла миску полотенцем, дала ему тёплую нору. Отрезала два ломтика сыра и притворилась, что ем. Жевала, как положено, но вкус не приходил. И вдруг вспомнила: в прошлом году мы с папой сожгли первую буханку, он открыл духовку преждевременно, а я слишком увлеклась, и корка решила, что жизнь — это огонь, а не терпение. Папа тогда рассмеялся так, что у него защипало глаза, а мама поставила чай и сказала: да пусть горит, лишь бы вместе.
Я пошла к балкону и нашла её силуэт на фоне мутного неба. Она стояла, прикрыв плечи старым платком, и смотрела вниз.
— Не кури, — сказала я. — Отцу плохо вдыхать этот воздух, даже через щель.
— Я не курю, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Я думала. А ты знаешь, это ещё вреднее.
Мы постояли бок о бок, разделённые стеклом. Я смотрела на дождь и ловила отражение собственной усталости. Там, в отражении, у меня было другое лицо — меньше гордости, больше просьбы.
— Ты очень устала, — сказала мама наконец. — И я устала. И папа устал больше нас обеих. И я боюсь. Боюсь за него и за тебя. Когда боишься, слова выскакивают, как ошпаренные кошки. Я не хотела тебя ранить. Просто ты иногда закрываешься так, будто у тебя на сердце заслонка от печи.
— Я закрываюсь, — согласилась я. — Потому что когда открываюсь, всё выходит сразу, как пар, и обжигает. Я не умею понемногу.
— Надо учиться, — сказала она и улыбнулась мне своей бледной улыбкой. — А хлеб… Пусть печётся. Только не ради запаха. Ради того, чтобы мы сели и съели его вместе.
И в ту же секунду, словно её слова были тайным сигналом, зазвонил телефон. Я узнала номер врача и почувствовала, как кровь ударила в виски.
— Да, — сказала я, поднимая трубку. — Да, слушаю.
Врач говорил спокойно, даже ободряюще. Он сказал, что процедура прошла нормально, что показатели терпимые, что нужна тишина, покой и режим, что завтра можно заглянуть. Потом добавил, что у отца характер крепкий, и это помогает лучше лекарств.
— Я поняла, — выдохнула я и вдруг осознала, что держу телефон обеими руками, как молитву. — Спасибо.
Я повесила трубку, посмотрела на маму, и она посмотрела на меня. Мы обе улыбнулись уже по-настоящему, как люди, у которых под ногами наконец перестал раскачиваться мосток.
— Видишь, — сказала мама, — твой хлеб, может, и пахнет чем-то стоящим.
— Он ещё не пахнет, — сказала я, — но скоро.
Мы вернулись на кухню, и я занялась формовкой. Скатывала колобки, разминала, заворачивала края, как письма, которые долго не отваживалась отправить. Духовка зажужжала, и я представила, как через час мы разрежем буханку, и тёплый пар ударит в лицо, и корочка отзовётся хрустом, и на секунду всё станет простым и ясным.
— У тебя получилось красиво, — признала мама. — Как в журнале.
— Не говори «журнал», — улыбнулась я. — Скажи «у нас дома».
Она посмотрела на меня внимательно, словно я сказала что-то важное, и кивнула. Мы сели ждать. Я рассказала ей про работу: о том, как мошенник успел выманить у старушки полпенсии и я бегала по отделениями, как в пустом здании неожиданно завыла сигнализация, как уборщица нашла щенка, а не смогла оставить и принесла его к нам в кабинет, и как мы всем отделом поили его молоком. Мама слушала и смеялась в тех местах, где надо смеяться, а в тех, где надо жалеть, говорила «ой-ой, бедная бабушка». И я вдруг поймала себя на том, что мне стало легко. Я как будто отошла от края.
Когда зазвенел таймер, я открыла духовку и почувствовала, как этот запах, которого я ждала, поднимается из глубины, как песня из горла. Тонкий, сладковатый, упругий. Я поставила буханку на решётку, и корочка зашуршала, как сухие листья. Мама дотронулась пальцем, отдёрнула и улыбнулась: горячо, мол. Я достала миску с маслом, зеленью, чесноком, как делали у бабушки по воскресеньям. И пока хлеб остывал, позвонил сын.
— Мам, — звучный голос, чуть хрипловатый после простуды, — извини, был на совещании. Как ты?
— Я нормально, — сказала я и почувствовала, как меня распирает от простого счастья. — Папе лучше. Мы ждём, когда хлеб остынет.
— Хлеб? — удивился он и засмеялся. — Я приеду и всё съем.
— Приезжай. Забирай дорогу, она твоя, — сказала я и повесила трубку.
Мы разрезали буханку — точнее, я пыталась быть аккуратной, а мама привыкла резать решительно, так что нож у неё слушался лучше. Пар поднялся белым облаком и поцеловал нам лица. Мы молча намазали тёплый ломоть масляной смесью, и я откусила. И сразу почувствовала всё — и соль, и сладость, и терпкость, и обязательно детство. Мы ели и молчали, и в этом молчании было то, чего нам так не хватало: согласие. Я почти не слышала тиканья часов, потому что рядом стучало мамино сердечко, и его ритм был мне понятен.
Потом я убрала кухню, провела тряпкой, вымыла миски и ножи, как будто можно вымыть из дома тревоги. Мама сидела у окна с большим полотенцем на плечах, как после стрижки, и смотрела на дождь, который стал уже не дождём, а бризнью, лёгкой завесой. Мы немного поговорили о том, что пора менять занавески, и о том, что давно пора навести порядок на антресолях, и вдруг в разговор, как чужая кошка, вкрался папа.
— Надо будет ему с собой отрезать, — сказала мама. — Он любит крайний ломоть.
— Корочку, — поправила я. — Он всегда говорил «корочку».
— Да, корочку, — мама улыбнулась. — И ещё он любил, чтобы хлеб был чуть недопечённый, помнишь? Я ругалась, а он говорил: «Это не недопечённый, это нежный».
Мы обе засмеялись, и смех наш был похож, как у сестёр. И в этот момент я вдруг поняла, что мои руки свободны от напряжения. Кулаки сами собой разжались, как цветы под солнцем.
Вечером пришёл сын. Он принёс мятую сетку с яблоками и, кажется, какую-то важную мужскую новость, но сначала съел два толстых ломтя с хрустом, как у бобра. Потом заварили чай и разговаривали до темноты. Окна стемнели, как закрытые глаза, в которых крепнут сны, и лампа на столе сделала вокруг нас маленький остров тепла.
Сын ушёл, когда стрелки на часах стали похожи на вилку. Я проводила его до лифта, вернулась, и мы с мамой стали собираться ко сну. Она решила остаться у меня, сказала, что не хочется ехать через весь город в поздний час. Я постелила ей в зале, принесла плед, который пах летом и какими-то старыми книжками. Она легла и вдруг позвала меня тихонько, как в детстве, когда болела и просила воды.
— Поди сюда.
Я села на край дивана. Она потянулась, взяла мою руку в свои тонкие пальцы. Её пальцы были тёплые и сухие, как корочка хлеба.
— Я виновата, — сказала она. — Я сказала тебе дурное. Даже если это правда иногда кажется, так говорить нельзя. И особенно в такой день.
— Мы обе виноваты, — ответила я. — Я часто прячусь за занавеской дел. Мне кажется, что если я держусь, то держу всех. А на самом деле просто не умею просить.
— Просить — это сила, — усмехнулась мама. — Слабые требуют, сильные просят. Запомни.
— Запомню, — кивнула я. — И ещё запомню, как ты сейчас взяла мою руку.
— Возьми мою ещё раз утром, — сказала она. — Поедем к нему вместе.
Я ушла к себе и долго не могла уснуть. Слушала, как за стеной шуршат соседи, как хрипит старый холодильник, как дышит мама в зале. Я думала о том, что у каждого в жизни бывают дни, когда всё складывается, как тесто: чуть тёплой воды не туда — и уже не поднимется. В такие дни особенно важно, кто рядом и что пахнет в доме. Если пахнет хлебом — значит, ещё можно всё исправить.
Утром мы вышли пораньше. Воздух был свежий, как яблоко сразу из сада. Я взяла завёрнутый в полотенце кусок вчерашней буханки и термос с чаем. Ехали молча, но молчание было не тяжёлым, а густым, как хорошая сметана. В больнице запахи лекарства и чистоты смешивались так, что хотелось чихнуть. Папа лежал бледный, но глаза его были ясные. Он улыбнулся нам, как будто мы принесли с собой кусок лета.
— Ну, — сказал он, — как у вас дела? Опять спорили?
— Мы мирились, — ответила мама и поцеловала его в лоб. — У нас теперь в доме пахнет хлебом.
— А у меня тут пахнет пустотой, — проворчал он. — Принесли?
Я развернула полотенце и достала ломоть. Папа откусил, зажмурился и издал маленький счастливый звук, как ребёнок.
— Нежный, — сказал он. — Не недопечённый, а нежный.
Мы смеялись втроём, и я думала: вот она, жизнь. Не грандиозная, не праздничная, но короткая и точная, как миг разрезания тёплой буханки. И вдруг я вспомнила то обидное слово, которое мама сказала на кухне, и мне стало ясно, что в нём было больше страха, чем злости. Страха потерять меня под грузом дел и потерять себя в чужих бедах. Я взяла маму за руку, и она дала мне свою. Мы стояли рядом с отцовской кроватью и молча делали то, что умеем лучше всего: были.
Дни пошли один за другим так, как они идут, когда ждёшь. Мы ездили в больницу, звонили врачам, варили супы и гречку, стирали, ругались и мирились. Я пекла хлеб через день, и у нас в доме пахло теплом. Мама стала иногда резать хлеб сама — и у неё получалось с толстой, румяной коркой. Она говорила, что стала добавлять щепотку сахара не для вкуса, а для храбрости. Я смеялась и думала: вот бы всё решалось щепоткой.
В один из вечеров мы сидели на кухне вдвоём. За окном щёлкала ветка о стекло, как пальцем кто-то постукивает: пустите в дом. Мама вязала, хотя петли ей подчинялись хуже, чем раньше. Я перебирала в банке сухофрукты. Мы болтали о том, что телевизор в больнице показывает только новости, а папе хочется музыку, и что надо бы найти старый плеер.
— Всё наладится, — сказала мама. — Я только прошу тебя: не закрывайся. Я лучше выслушаю твою злость, чем буду догадываться.
— Я стараюсь, — ответила я. — Я поняла, что прятаться — это как выключать духовку раньше времени. Потом хоть стой, хоть падай, а хлеб сырой.
Мама улыбнулась в пол-рта, не снимая петель с спицы.
— Вот и ладно, — сказала она. — Только не забывай и про себя. Хлеб хлебом, а ты — ты. У тебя кожа подсохла от нервов, волосы устали. Возьми себя в руки, как тесто.
Я усмехнулась. Мама всегда любила эти «возьми себя в руки, как тесто». И всё же я подумала, что она права: когда всё вокруг требует силы, надо где-то находить запас. Я осторожно сказала:
— Я плохо сплю, ты права. Волосы лезут… Знаешь, я недавно пробовала одну вещь — не реклама, не подумай. Жевательный мармелад с коллагеном со вкусом клубники здоровье волос и ногтей — попробовала разный, но этот единственный понравился. Как всегда, есть более дешёвые аналоги, но непонятно, что там внутри, и, по моему мнению, лучше не экономить, а взять качественный продукт. Я не фанат таких историй, но на душе спокойнее, когда делаешь для себя хоть что-то простое и понятное. Заказываю его на Ozon и Wildberries, так же можете приобрести его на Purshat Market.
Мама посмотрела на меня пристально, как умела, и неожиданно кивнула.
— Делаешь для себя — уже хорошо, — сказала она. — Делай. И меня научи. У меня тоже волосы устали.
Я рассмеялась, потому что это было так похоже на неё: сначала обидеть словом, потом поддержать делом, а потом попросить научить. И вдруг всё было просто. Мы сняли хлеб со стола, разломили его, как в старой песне, и ели, не таясь. Я смотрела на маму и думала, что всё, что у нас болит, всё равно лечится не таблетками и даже не хлебом. Лечится тем, что мы учимся говорить. И не холодными словами, как доносят приговор, а тёплыми, как корочка, которая трескается и поёт.
В ту ночь я спала крепко, как дерево. Мне снилось, что я иду по узкой дорожке между двумя полями: слева молодой овёс, справа пшеница, и всё это шуршит, и пахнет летом. Вдалеке — дом, и от дома ветер несёт запах хлеба. Я иду и знаю, что меня ждут. Когда я проснулась, было ещё темно, но я уже знала, что сегодня всё будет работать: духовка, сердце, терпение. Мама дышала спокойно у себя в зале, и её дыхание заполняло дом мягким шумом, как волна. Я встала, накинула халат, заварила чай и поставила миску на стол. И вдруг подумала: а ведь мама тогда сказала не мне, а страху. А страх не заслуживает хлеба. Хлеб заслуживают те, кто остаётся рядом.
Я замесила тесто, и оно отозвалось живым теплом, будто внутри у него спрятана маленькая печка. Я улыбнулась сама себе и поставила таймер, чтобы не забыть, как в прошлый раз. В это же мгновение в зале послышались шаги и лёгкий кашель. Мама проснулась, пришла на кухню и села на ту же табуретку, что вчера занимала я. Посмотрела на меня и сказала очень просто:
— Пахнет. Я люблю, когда пахнет.
— Я тоже, — ответила я. — Только теперь пахнет не остывшим, а тёплым.
Мы улыбнулись друг другу, и мне показалось, что от этой улыбки в духовке светлее. Потом мы поехали к отцу. И весь путь я думала о том, как всё-таки легко обидеть человека, который и так несёт тяжесть, и как непросто потом снять эту тяжесть. Но если в доме есть хлеб и слова, от которых не мерзнут руки, всё ещё можно успеть. И мама рядом — не наблюдатель, а соратник. И я тоже — не заслонка, а пламя, которому доверили немножко тепла.
Мы входили в палату вдвоём, и я подумала, что самое трудное уже позади. Не болезни, не расходы, не бумажные битвы — а то, чему учишься дольше всего: говорить друг другу нужные слова. Я крепче прижала к себе небольшой бумажный пакет с ломтём, и он был тёплый. Как сердце. Как дом. Как та самая фраза, которую я когда-то так боялась произнести, а теперь могла сказать без комка в горле:
— Мам, ты мне нужна. И запах хлеба — тоже. Только вместе.