На кухне кипел чайник, шипел, будто сдерживал раздражение, и точно так же сдерживалась я. Максим сидел напротив, вертел в пальцах ключ от нашей старой двери и смотрел мимо меня, как сквозь невидимый туман. На столе лежала папка с документами — кремовая, гладкая, с резинкой. Я знала, что там: свидетельство о праве на наследство, выписка, оценка, все эти листы, от которых пахнет типографской пылью и тревогой.
— Давай без долгих прелюдий, — сказал он, словно зачитывал подготовленную речь. — Квартира простаивает. Сдавать ты не хочешь, туда ходишь как на работу, хотя она даже не в нашем районе. Я подумал — логично продать.
— Ты подумал, — повторила я и сразу услышала, как звучит это холодно. — А спросить?
— Я тебя сто раз спрашиваю о простых вещах, и ты уходишь в свои воспоминания, — он стукнул ключом о стол. — Твоя тётя, твой запах старых книг, твои розовые чашки на полке… Я же не против памяти. Но зачем держать стены?
Я улыбнулась как можно мягче, хотя под рёбрами застучал злой молоточек.
— Макс, это не стены. Это дом. Она меня там растила каждое лето, пока мама работала сменами. Там на подоконнике бороздки от моих карандашей, когда я училась рисовать. Там плитка в ванной, которую мы с тётей сами клеили — помнишь, я рассказывала, как у нас всё поехало криво, а мы решили оставить, потому что нам понравилась эта кривизна. Если продать, куда это всё денется?
— В твою голову, — сжал он губы. — И там будет жить уютно. А у нас появятся деньги. Нормальные. Мы бы закрыли кредит. Съездили бы на море. Я бы наконец обновил машину. Ты смогла бы привести кухню в порядок — ты же давно про это говоришь. Всё ведь просто.
Чайник щёлкнул — будто моргнул устало. Я налила в чашки, поставила его на край. Пар пошёл вверх, и, казалось, вместе с паром поднималось и моё возмущение, тяжёлое, как мокрый плед.
— Вот только одно «но», — сказала я тихо. — Это моя квартира. Мой документ. Мой ключ. И моё «нет».
Он качнул плечом, посмотрел на меня так, словно впервые увидел сильный ветер в моих глазах.
— Твоё «нет» хорошо звучит на кухне, — произнёс он, не моргая. — А на рынке недвижимости оно звучит как «переплата за коммуналку и обесценивание актива».
Я почувствовала, как от бессилия хочется смеяться. Слова его будто дребезжали стеклянными кубиками.
— Ты уже нашёл риэлтора, — сформулировала я то, что и так читалось в каждом его движении.
Он не ответил. Просто подвинул мне папку. Я открыла — сверху лежала визитка, густо-зелёная, с белым знаком. Имя и номер. Под ней — распечатка с фотографиями моей тёткиной квартиры: знакомое окно с белым подоконником, табурет, на котором я полировала красные яблоки, узор обоев, где цветок чуть смазался в печати. И рядом — жирный шрифт: «Выгодно, срочно, идеальное вложение». До смешного хладнокровно.
— Ты сходил туда без меня, — сказала я.
— Я проверил, — он подчеркнул слово, — техническое состояние, потолки, соседей. Всё как обычно. Я же не плохого тебе желаю. Мне просто хочется жить нормальной жизнью. Без этих непонятных символов и привязок к прошлому. Мы же живые люди, а не музейные хранители.
Я прислушалась к себе. Гнев шёл волной, разливаясь, потом спадал, и я почувствовала на дне другой звук — тихий, ровный, как мерная струна: «Не отдам». Не потому что жадность. Потому что я — это не только я здесь, на этой кухне. Я — это девчонка у окна, это женщина, которая умеет смеяться над кривой плиткой, это тётка, которая поняла меня лучше всех.
— Давай позовём Наталью Петровну, — сказала я. — Нашу соседку. Она помнит меня маленькой. И тётю тоже. Послушаем, что она скажет.
— И при чём тут соседка? — раздражённо спросил Максим. — Мы будем покупать её мнение?
— Мы будем проверять моё, — ответила я. — Ты мне предлагаешь продать часть меня. Значит, я имею право хотя бы свериться с теми, кто видел, как это во мне выросло.
Он молча убрал визитку в карман. Сердился. Его пальцы дрожали, но он упрямо держал подбородок высоко, будто воздух стал густым и нужно его пробивать лбом.
Дверь позвонила негромко. Наталья Петровна всегда звонила тихо, как будто боялась травмировать звонок. Она вошла в свою привычную шубку, аккуратно сняла платок, положила на спинку стула, улыбнулась. Её улыбка была такой, что гасила все острые углы в комнате.
— Чай будем? — спросила я.
— Будем, доченька, — кивнула она. — Что-то у вас сегодня звенит, как медная миска. Сердца, наверное.
— Макс хочет продать квартиру, — сказала я, не кружась вокруг. — Которую тётя оставила мне.
Наталья Петровна моргнула и перевела взгляд на Максима. Тот выпрямился словно на уроке.
— Молодой человек, — мягко сказала она, — а вы когда последнюю корочку хлеба жевали в тишине и думали, что вот эта тишина — ваша? Когда последний раз держали ладонью угол стены, и рука у вас вдруг согрелась?
— Я не понимаю, к чему… — начал Максим, и я увидела, как он маскируется и отступает, прячет свою сухую логичность за словами. — Мы говорим о деньгах, инвестициях и жизни. Мы не говорим…
— Мы говорим о доме, — прервала его Наталья Петровна всё той же тёплой интонацией. — Дом — штука такая: он помнит, как плачут и как смеются. Он держит на своих полках чужие горести и чужие радости и потом возвращает по кусочку, когда надо. У Лиды была душа простой женщины, но не пустая. Она любила эту плесень на обоях, как вешнюю траву. Ты, дочка, с этой плесенью выросла вместе. Продадите — и может быть купите новую кухню. А что купите вместо себя прежней?
Максим смахнул со стола крошку от сухаря, хотя сухарей не было.
— Простите, — сказал он, — но я не готов жить памятью. Я хочу жить сегодня.
— Сегодня тоже будет памятью, — ответила она. — Только некоторую память потом стыдно брать в руки. Как ржавую ложку. Тут уж вы сами решайте.
Она выпила свой чай до конца и поднялась. Я проводила её до двери, задержала на пороге.
— Спасибо, — прошептала я.
— Я просто старая женщина, — улыбнулась она, — и у меня времени стало достаточно, чтобы понимать простые вещи. А вам — жить. И помнить не о том, что было хорошо, а о том, кем вы были хороши. Закрой дверь на ключ. Иногда это полезно.
Когда я вернулась на кухню, Максим уже звонил кому-то. Я слышала, как он говорит ровно: «Да, решение ещё на обсуждении», и как в его голосе пронеслась тень раздражения. Он положил телефон, посмотрел на меня отточенно, как на экзамене.
— Хорошо, — сказал он. — Давай по-другому. Ты не хочешь продавать — тогда сдавай. Чтоб эту недвижимость можно было хоть как-то назвать активом. Я договорюсь с риэлтором, он подберёт жильцов. И пусть это будет уже не музей.
— Не надо риэлтора, — ответила я. — Это буду делать я. Сдам аккуратным людям. Пускай там дышит жизнь. Но ключ будет у меня.
— Это уже ближе к делу, — кивнул он, словно мы начали наконец говорить на его языке. — Я составлю договор, мы всё оформим. Только прошу: без твоих романтических речей. Никаких забавных кривых плиток в объявлениях.
Я не удержалась и рассмеялась. Смех сам вышел, лёгкий и чуть горький.
— Ладно, — сказала я. — Без плиток.
Мы вышли на улицу. Небо было прозрачным, как стекло в школьной раме, с тонкими облачными царапинами. В воздухе пахло бензином, мокрой землёй и корицей — кто-то печь поставил рядом в кондитерской. Мы шли молча, пока не упёрлись в остановку. Две женщины стояли рядом и обсуждали, как у одной сын хочет продать дачу, а она не согласна, потому что там сирень, посаженная в день его рождения. Я поймала их слова и поняла, что мир всегда живёт одним дыханием — то у одного, то у другого.
— Я хочу поехать туда, — сказала я, и Максим кивнул. — Сейчас. Просто пройтись, открыть окна.
— Поехали, — удивительно легко согласился он.
В подъезде пахло старой краской. Лифт шумел своей вечной усталостью. На площадке дверь тёткиной квартиры будто улыбалась знакомо: как будто снимала с меня пальто и ставила чайник ещё до того, как я вошла. Я открыла, и воздух внутри принял меня — не нежностью, нет, скорей ровной теплотой, как держат руку, когда мучает ломота в суставах.
— Смотри, — сказала я тихо, показывая на полку у окна, где стояла глиняная сова. — Тётка называла её «сторож». Когда я уходила в школу, сова «смотрела», чтобы у меня было всё хорошо.
— Глиняная чушь, — хмыкнул он, но без злобы. Подошёл, взял сову, покрутил в пальцах. — Но симпатичная. Я бы такую в детстве разбил и даже не заметил, как.
— Не разбивай, — попросила я. — Пусть смотрит теперь на нас.
Мы ходили по комнатам, и я рассказывала истории: про жёлтое покрывало с бахромой, под которым мы прятались от грозы, про то как случайно пролили компот на ковер и потом оттирали его щёткой с солью. Максим слушал с отрешённым видом, но когда я на кухне достала из шкафчика блюдце с голубыми узорами, он неожиданно сказал:
— Это удобно для лимонов.
— Очень, — улыбнулась я. — Можно оставить.
— Ох, — он потер виски. — Ты понимаешь, что сдавать — это не просто пустить людей, а потом три раза в неделю ездить и проверять? Это отнимать у тебя время, нервы. Я не хочу, чтобы ты туда носилась. Я не хочу, чтобы эта квартира стала нашей третьей работой.
— Я носиться не буду, — ответила я. — Я поставлю нормальные условия. И буду относиться к этому не как к алтарю, а как к делу. Но продавать не буду.
Он вздохнул. Посмотрел на окно. На раме, на облупившейся белой краске, солнце разложило свет на пыльные иголочки. Было спокойно.
— Ладно, — сказал он вдруг мягче. — Давай попробуем по-твоему. Но если это превратится в бесконечную головную боль — вернёмся к разговору. Договор?
— Договор, — сказала я и почувствовала, как внутри меня опускается якорь, тяжелее всех слов.
Вечер подошёл незаметно, как близкая кошка. Мы сидели на подоконнике и молчали. Я чувствовала, что напряжение отступает, как вода. Я понимала, что спор не закончился, просто утих, как ветер в поле. Но мне стало легче дышать. И даже горло отпустило.
Звук шагов по лестнице. Кто-то поднялся, прошёл мимо, задержался и вдруг вернулся. В дверях показалась невысокая женщина с покрытым морщинками лбом, в руках у неё был пакет.
— Извините, — сказала она, — я Светлана с четвёртого. Вы ведь — Лидина племянница? Я вас помню. У вас тогда косички были до самой спины. Я просто хотела сказать: если вдруг будете сдавать, у меня знакомая учительница ищет аккуратную квартиру. Тихая, одна, без котов. Не пьёт. Платит вовремя. Если что — я дам телефон.
Я улыбнулась.
— Дайте.
Мы обменялись номерами. Максим ухмыльнулся — и эта ухмылка была не хищной, а довольной, как у человека, который увидел в пазле недостающий кусочек.
— Вот видишь, — произнёс он. — Вселенная за тебя выступила. Даже риэлтора не надо.
— Иногда не надо, — согласилась я.
Мы спустились вниз уже почти без слов. А на улице рассыпались мелкие огни, и воздух был еле прохладным, как стекло от буфета. В метро Максим держал меня за локоть, чтобы я не упала при торможении, — старый добрый его жест, который никуда не делся, просто прятался за шумом наших споров. Я смотрела на отражение в окне и думала, что может быть, и правда мы оба держимся за что-то своё, и иногда друг другу мешаем. Но это всё равно лучше, чем бежать в разные стороны, когда дует сильный ветер.
Дома я достала из шкафа картонную коробку, куда складывала тёткины письма. Мы перечитывали их редко, потому что каждая строчка пахла сушёной мятой и почему-то заставляла щипать глаза. Максим прошёл мимо, остановился, сел рядом.
— Давай одно, — попросил.
Я выбрала письмо, где тётка описывала, как у неё впервые зацвела клематис, и как она боится, что я вырасту слишком серьёзной. «Серьёзность — как линейка, — писала она, — полезна, но не обнимешься». Мы читали вслух, тихо, почти шёпотом, чтобы не спугнуть то хрупкое, что возвращалось в наш дом.
— У неё язык простой, — сказал Максим, — но за ним видно, что она умная.
— Она была простая и умная, — согласилась я и вдруг заметила: он держит мои пальцы. Просто так. Не как компромисс, а как жизнь.
Перед сном он всё же вернулся к своему.
— Я понимаю, почему нельзя продавать. Честно. Но я прошу тебя: держи слово. Сдавай. Не превращай квартиру в алтарь. Я помогу с договором и налогами. А ты помоги мне не злиться.
— Я постараюсь, — сказала я. — И спасибо, что ты услышал.
Мы легли. Я долго смотрела в потолок и думала о том, что мы с Максимом разные — он как компас, я как карта. Он ищет север, я — тропинки. Иногда нас это раздражает, но если нас положить на один стол, получается уже не просто направление и не просто узор, а путь.
Утро пришло ровно, без сюрпризов. Я заварила травы, достала тёткино блюдце, отрезала тонкий ломтик лимона. Телефон мигнул сообщением от Светланы: «Учительницу зовут Елена, она свободна сразу, может подъехать на просмотр». Я отправила: «Приходите сегодня после обеда». Максим выглянул из комнаты, спросил сухо: «Ну что?» Я кивнула. Он сказал: «Хорошо», и это «хорошо» было почти радостным.
Елена оказалась невысокой, в строгом платье, с маленькой цепочкой на шее. Она ходила по квартире осторожно, почти на цыпочках. Спросила, можно ли оставить занавески, и отметила, что ванна хоть и старая, но тёплая. Я объяснила условия, она согласилась без торга, сказала, что ей важна тишина. Мы пожали руки. Максим, заполняя договор, прошептал мне в сторону: «Ты смотри, как всё складывается. Даже как-то… правильно». Я кивнула: да, правильно.
Мы проводили Елену до подъезда, вернулись, сели на кухне без слов. Я чувствовала, как в груди наконец встаёт порядок: было беспокойство, стало ровно, как вытертый стол.
Я поймала себя на том, что за последние недели сильно устала и осунулась. В зеркале волосы казались тусклыми, ногти ломались от нервов. Я не гонялась за чудесами, но позволила себе маленькую поддержку: когда оказываешься между желанием отстоять своё и стремлением не потерять друг друга, энергетика падает ниже плинтуса. Я давно хотела попробовать одну штуку для себя, чтобы хоть немного почувствовать себя лучше, и наконец решилась: взяла в магазине жевательный мармелад с коллагеном со вкусом клубники здоровье волос и ногтей. Перепробовала такие у разных производителей, этот единственный понравился: вкус не химический, эффект мягкий. Да, аналоги дешевле попадаются, но неизвестно, что у них внутри, по моему мнению, лучше не экономить, а брать то, чему доверяешь. Одной коробки мне хватило, чтобы перестать заедать стресс печеньем и вернуться к привычному ритму. Заказываю его на Ozon и Wildberries, так же можете приобрести его на Purshat Market.
Потом я поставила чайник ещё раз, тихо, будто не хотела спугнуть тишину, и мы с Максимом сидели рядом, не трогая телефоны. Иногда люди вычёркивают из себя целые комнаты, лишь бы кому-то стало спокойнее. Я поняла, что мне этого делать не надо. И он понял, что вопреки его логике, у нас есть другой способ быть в достатке — не считать рублями чужую память, а пустить в неё свежий воздух, чтобы она решила работать на нас. Мы не стали героями, просто перестали быть противниками. А квартира осталась там, где ей и место: между прошлым, которое знает моё имя, и будущим, в котором есть наша общая дверь с ключом.