Однажды тёплым августовским утром, я с дедом пошёл на рыбалку. Он будил меня в 4:30, как будто это нормально — вставать в такую рань по своей воле. Но я не возражал: рыбалка с дедом — это почти как поход в другой мир. Там пахнет речной сыростью, мокрой травой и дедовским табаком.
Мы добрались до старой лодки у озера, которую дед звал «Адмиралом», хотя от неё уже отвалился кусок борта, и вода сочилась в трещину, как из крана. Но дед сказал:
— Если не тонет — значит, пойдём.
А если пойдём — значит, рыбалка будет.
Мы шли молча, пока солнце поднималось. Лягушки прыгали в воду, стрекозы зависали в воздухе, и всё было идеально... пока я не понял, что забыл дома бутерброды. Дед посмотрел на меня с грустью, как на предателя Родины.
— Как можно идти на рыбалку без еды? Рыба ж чувствует, когда у тебя нет чем подкрепиться. Она и не клюёт тогда. Из принципа.
К счастью, он предусмотрительно взял три бутерброда с салом. Один отдал мне. Другой — себе. А третий... Третий он аккуратно положил на корму и сказал:
— Это приманка для удачи. Без неё — ни одной поклёвки не будет.
Через час у нас было два карася, одна плотва и история про щуку, которую "почти вытащили". Удача, видимо, оценила бутерброд.
Когда мы возвращались, лодка чуть не перевернулась — дед от удивления вскочил, увидев, как чайка утащила «приманку для удачи».
— Ну всё, — сказал он. — Завтра придётся делать бутеров четыре.
Часть 2: "Щука, которая всё-таки была"
На следующее утро дед разбудил меня в 4:20.
— Сегодня рыба проснётся раньше. Надо её перехитрить.
Я промолчал. Рыба, видимо, спала в тапочках и с будильником, потому что дед был с ней на «ты» и знал все её замашки.
На этот раз в рюкзаке лежали четыре бутерброда с салом — один для меня, один для деда, один на удачу, и четвёртый — «на всякий пожарный». Что это значит, дед не уточнил, но добавил:
— Мир непредсказуем. А бутерброды — это стабильность.
Мы сели в ту же «Адмиральскую» лодку и пошли к дальнему заливу, где, по словам деда, «рыба мечтает быть пойманной». Там было тихо, как в музее без охранников. Вода стояла зеркалом, в воздухе ни звука — только редкий всплеск.
Дед бросил удочку и кивнул:
— Сегодня день щуки. Чувствую печенью.
Спустя час — ни одной поклёвки. Только чайка снова кружила, приглядываясь к бутерброду удачи.
Дед молчал. Лицо у него стало сосредоточенное, как у хирурга. Вдруг он резко подаётся вперёд, удочка изгибается дугой, катушка начинает визжать, и лодка чуть не разворачивается от натяжения.
— Вот она... — прошептал он, — ...щука моя родимая...
И началась битва. Щука рвала леску, моталась из стороны в сторону, как будто понимала: дед — не простой рыбак, а тот самый, который в прошлом году поймал её младшую сестру.
Я пытался помочь, но дед только зарычал:
— Не мешай! Это личное.
Минут десять он её вываживал. У меня потели ладони. Дед вспотел целиком. И вот, наконец, показалась она — огромная, как половина нашей лодки, вся в иле и с характером. Но стоило деду подтащить её к борту, как она посмотрела прямо ему в глаза… и резко рванула вниз.
ХРУСТ!
Леска лопнула, как терпение у бухгалтера при годовом отчёте. Щука ушла. Лодка качнулась.
Дед молча сел. Достал четвёртый бутерброд. Посмотрел на меня.
— Вот зачем нужен "на всякий пожарный".
Он откусил добрую половину, вытер лоб и добавил:
— Но ничего. Завтра возьмём пять. Сила — в бутербродах.
Часть 3: "Озеро помнит"
На третий день дед выглядел иначе. Необычно тихий, задумчивый. Проснулся раньше меня — бутерброды уже были сложены, лодка натёрта до блеска. Даже сапоги он одел парадные — те, в которых обычно на кладбище ездит на 9 мая.
— Сегодня ночью пойдём, — сказал он. — Щука не простая. Это не просто рыба. Это Страж.
Я хмыкнул, решив, что дед шутит. Он не улыбнулся.
— Видел у неё глаза? — спросил он, наливая себе чай. — Не рыбьи. Человеческие. Старые такие… как у тех, кто помнит войну. Или глубину.
В полночь мы вышли на воду. Озеро было неузнаваемо — ни ветерка, ни звука. Густой туман лежал на поверхности, как одеяло. В свете фонаря пар клубился над водой.
— Слушай внимательно, — шептал дед, гребя тихо. — Здесь, говорят, в старину деревня была. Ушла под воду после наводнения. Люди не все успели выбраться. С тех пор в этом озере поселилось что-то. Оно не злое… но следит. Иногда — проверяет.
Мы приплыли к старой затонувшей колокольне. Её верхушка торчала из воды, как напоминание. Дед разложил снасть и аккуратно положил бутерброд — тот самый, «на удачу» — прямо на камень у подножия.
— Это как плата, — сказал он. — За право ловить.
Он закинул удочку — и почти сразу она натянулась дугой. Ни борьбы, ни рывков. Просто мощное, спокойное натяжение — как будто с другой стороны была не рыба, а что-то тяжелое и грузное.
Дед держал удочку двумя руками, вены на шее вздулись, он что-то бормотал — я разобрал только:
— Старая... Я пришёл с миром...
И тут вода вспухла, как живая. Всплеск — и прямо рядом с лодкой показалась щука, огромная, как бревно. В глаза ей не хотелось смотреть — но я посмотрел. И... увидел. Не просто взгляд. Воспоминания. Как она плывёт сквозь века. Как мимо неё тонут лодки. Как она хранит покой.
Дед отпустил леску.
— Я не возьму тебя, — сказал он. — Я просто хотел понять, жива ли ты.
Щука замерла. А потом исчезла — не уплыла, не нырнула, а словно растаяла в воде, как дым в воздухе.
В ту ночь мы вернулись с пустыми руками. Но дед был доволен.
— Рыба может быть трофеем, — сказал он, — а может — напоминанием. Главное — не перепутать.
С тех пор он не ходил на то озеро. Только смотрел на него иногда, задумчиво. А я каждый раз, проходя мимо воды, оставляю на берегу бутерброд с салом.
Вдруг кто-то следит.