Мороз трещал, как старый ковбойский хлыст, а снег скрипел под сапогами, словно кто-то перетирает в ступке сушеную коноплю. В моей маленькой избушке, затерянной где-то между последним трактом и первым диким лесом, царила атмосфера, достойная самого отъявленного салуна. На столе, вместо праздничных угощений, стояла одна-единственная бутылка самогона, мутная, как совесть политика, и ёлка, украшенная не шарами, а гирляндой из старых патронов и сушеных грибов.
"Ну что, Марфа Петровна, за новый год?" – прохрипел я, поднимая свою кружку, больше похожую на старый котелок.
Бабушка Марфа, чьи морщины были глубже, чем следы от копыт по весенней распутице, прищурилась. Её глаза, обычно цвета выцветшей джинсы, сейчас горели, как два уголька в печи. "За новый год, Гришка. И чтоб в этом году меньше всякой дряни к нам лезло."
"Аминь," – кивнул я, осушая кружку. "А то эти городские, с их блестящими игрушками и фальшивыми улыбками, уже достали. Как будто мы тут не Новый год встречаем, а парад тщеславия."
"И не говори," – проворчала бабушка, наливая себе ещё. "В прошлом году припёрлись, с этим своим… как его… шампанским. Шипучка эта, как будто кто-то в бочку с водой газировки налил. А потом ещё и пели! Пели, Гришка! Я чуть не выгнала их с вилами."
Я усмехнулся. Бабушка Марфа была женщиной суровых нравов. Её молодость прошла в таких краях, где слово "вежливость" было синонимом слабости, а "компромисс" – предательством. Она знала, как обращаться с дикими зверями, с незваными гостями и с самогоном.
"А помнишь, как к нам тот охотник заезжал, с собакой своей?" – спросил я, вспоминая прошлую зиму. "Говорил, что он из этих, как их… из "зелёных". Хотел ёлки наши охранять."
"Охранять он хотел!" – фыркнула бабушка. "Он хотел их себе на дрова забрать, вот что он хотел! Я ему показала, где раки зимуют. Сказала, что если ещё раз увижу его тут, то его собака будет ему вместо шапки."
Мы оба рассмеялись. Этот смех был не звонким, а скорее скрипучим, как старая дверь. Он был настоящим, как и наша жизнь.
Вдруг, за окном послышался треск. Не тот, что от мороза, а другой – резкий, как выстрел. Мы переглянулись.
"Что это, Гришка?" – спросила бабушка, её рука уже тянулась к старой двустволке, висевшей над печкой.
"Не знаю, Марфа Петровна. Но пахнет не снегом."
Я осторожно выглянул в окно. В свете луны, освещавшей заснеженное поле, я увидел силуэт. Не человека. Что-то большое, мохнатое, с горящими глазами.
"Медведь," – прошептал я. "Здоровый, как чёрт."
"Медведь?" – бабушка Марфа не выглядела испуганной. Скорее, она выглядела… заинтересованной. "Ну, наконец-то. А то скучно стало."
Она взяла двустволку, проверила патроны и вышла на крыльцо. Я последовал за ней, держа в руке старый охотничий нож.
"Эй, ты, косолапый!" – крикнула бабушка, её голос разнёсся по заснеженному лесу. "Не туда зашёл! Это не твоя берлога!"
Медведь издал низкий, угрожающий рык. Он был явно не в настроении для праздничных поздравлений.
"Гришка, держи самогон наготове! Если что, обольём его, чтоб загорелся, как новогодняя ёлка!" - скомандовала бабушка, не отрывая взгляда от зверя.
Медведь сделал шаг вперед. Потом еще один. Он явно собирался атаковать.
"Ну, давай, мишка, покажи, какой ты смелый!" - подзадоривала его Марфа Петровна, прицеливаясь. "Только не забудь, у меня тут не плюшевые игрушки, а картечь!"
Медведь взревел и бросился на нас. Бабушка выстрелила. Грохот разнесся по округе, эхом отражаясь от заснеженных деревьев. Медведь взвыл и остановился, схватившись за лапу.
"Промазала, старая карга!" - прорычал я, но бабушка лишь усмехнулась.
"Это я его только предупредила," - ответила она, перезаряжая ружье. "Теперь твоя очередь, Гришка. Покажи ему, как мы тут Новый год встречаем!"
Я вылил на землю немного самогона, поджег его зажигалкой и бросил горящую тряпку в сторону медведя. Пламя вспыхнуло, освещая его разъяренную морду. Медведь зарычал и попытался потушить огонь, но самогон горел ярко и жарко.
"А теперь, мишка, танцуй!" - крикнула бабушка, и снова выстрелила.
На этот раз она не промахнулась. Медведь рухнул на снег, дергаясь в предсмертной агонии.
Мы стояли над поверженным зверем, тяжело дыша. В воздухе пахло порохом и самогоном.
"Ну что, Марфа Петровна, с победой?" - спросил я, протягивая ей кружку.
"С победой, Гришка," - ответила она, осушая кружку одним глотком. "Теперь у нас будет чем стол накрыть. Медвежатина – отличная закуска под самогон."
Мы затащили медведя в избушку. Бабушка принялась разделывать тушу, а я пошел за елкой.
"Гришка!" - крикнула бабушка из избушки. "А ты не забудь, что завтра надо будет сходить в лес за новой гирляндой. Патроны-то кончились!"
Я усмехнулся. Да, это был наш Новый год. Дикий, суровый, но настоящий. И я бы не променял его ни на какие городские огни и фальшивые улыбки.
P.S. Если вам понравилась эта история, подписывайтесь на мой канал! Здесь вас ждут еще более безумные приключения и черный юмор, от которого у вас завянут уши, но вы будете смеяться до колик! И помните: жизнь – это как самогон. Если она не крепкая, то и пить ее незачем!