В большом полутёмном зале на узких койках и прямо на полу лежат десятки людей. Воздух стоит тяжёлый, пропитанный запахами пота, лекарств и чего-то ещё, что трудно описать. Монахини в белых сари с голубой каймой и волонтёры в простой одежде медленно ходят между ними, поправляют простыни, подносят воду. Кто-то стонет, кто-то лежит неподвижно, глядя в потолок. Здесь нет привычной больничной суеты с мониторами и белыми халатами. Только тишина, прерываемая редкими шагами и приглушёнными голосами. Это не единичный случай — это система. Так выглядели дома Missionaries of Charity в Калькутте в 1990-е, и не только там.
Про мать Терезу уже написано, снято и сказано очень много. Я тоже добавлю свой голос.
Агнес Гондже Бояджиу — так звали её до монашества — родилась 26 августа 1910 года в Скопье, в семье албанских католиков. Отец торговал, мать вела дом, семья была довольно зажиточной по местным меркам. В двенадцать лет девочка уже чувствовала призвание к религиозной жизни. В восемнадцать уехала из дома: сначала в Ирландию, где вступила в орден Лорето, а оттуда — в Индию. В январе 1929 года она сошла с корабля в Калькутте. Приняла имя Тереза в честь святой Терезы из Лизьё.
Долгие годы она преподавала в школе Лорето для девочек из более-менее обеспеченных семей. Учила английский и географию, жила в относительном комфорте монастыря. Но в 1946 году, во время поездки на поезде, с ней случилось то, что она сама назвала «зовом внутри зова». Голос, который велел ей оставить всё и идти прямо к самым отверженным. Через два года, в 1948-м, она получила разрешение покинуть орден Лорето, надела простое белое сари с голубой полосой и вышла на улицы Калькутты. В 1950 году официально основала собственный орден — Missionaries of Charity. Цель была чёткой: служить «самым бедным из бедных».
Орден рос быстро. Сначала — несколько сестёр в Калькутте. Потом дома по всей Индии, а затем и по миру. К моменту её смерти в 1997 году под крылом ордена работали сотни учреждений в десятках стран. Пожертвования шли миллионами долларов. Нобелевская премия мира в 1979 году, мировая известность, беатификация, а позже и канонизация. Образ женщины в простом сари, которая целует прокажённых и поднимает умирающих с тротуаров, стал одним из самых узнаваемых символов милосердия XX века.
В повседневной жизни она придерживалась крайней простоты. Её комната в Mother House в Калькутте была крошечной и аскетичной: простая кровать, минимум вещей, те же белые сари. Она спала на тонком матрасе, ела скромно, как и сёстры. За закрытыми дверями роскоши не было — по крайней мере, в том, что касалось её личного быта. Но по мере роста известности появились и другие детали. Для поездок по США ей предоставлял свой частный самолёт Чарльз Китинг — финансист, позже осуждённый за крупное мошенничество. Когда сама болела в последние годы, её размещали в современных клиниках, приглашали специалистов. Контраст с условиями в её домах для бедных был заметен.
Именно в этих домах реальность сильно расходилась с публичным образом.
В 1994 году редактор The Lancet Робин Фокс посетил знаменитый «Дом для умирающих» в Калькутте. То, что он увидел, он назвал хаотичным. Диагностики почти никакой. Врачи заглядывают редко. Решения принимают монахини и волонтёры, многие из которых вообще без медицинского образования. Иглы ополаскивают тёплой водой и используют повторно. Сильных обезболивающих нет — принципиально. Даже при терминальной боли пациентам дают максимум парацетамол.
Фокс описал случай: молодого человека с малярией лечили тетрациклином и парацетамолом. Только позже другой врач поставил правильный диагноз и назначил нужное лекарство. «Мать Тереза предпочитает провидение планированию», — сухо заметил редактор Lancet.
Бывшая сестра Сьюзан Шилдс, работавшая в ордене девять с половиной лет, рассказывала о похожей практике в Гаити: «Чтобы сохранить дух бедности, сёстры использовали иглы, пока они не становились тупыми. Видя боль, которую причиняют тупые иглы, некоторые волонтёры предлагали купить новые, но сёстры отказывались». Это прямые слова из её статьи в журнале Free Inquiry (1998).
Волонтёр Хемли Гонсалес, работавший в Калькутте, описывал переполненные помещения, отсутствие нормальной гигиены, отказ от перевода пациентов в обычные больницы даже при операбельных состояниях.
Доктор Аруп Чаттерджи, выросший в Калькутте и изучавший деятельность ордена годами, собрал десятки подобных свидетельств. Деньги были. Много денег. По словам Шилдс, только в нью-йоркском отделении в один из годов лежало около 50 миллионов долларов. При этом в домах экономили на всём: на лекарствах, на стерилизации, на элементарном комфорте. Страдания воспринимались не как проблема, которую нужно решать, а почти как духовная ценность. «Боль — это поцелуй Иисуса», — говорила Тереза. И эта философия последовательно воплощалась в практике.
Она не строила больницы. Не создавала систему, которая бы реально лечила. Она создавала места, где бедняки могли «умереть как ангелы», а не как животные на улице. Это была честная позиция — но только если называть вещи своими именами. Не медицинская помощь в современном смысле, а приют для умирающих с религиозным акцентом. По сути — конвейер по организации «достойной встречи» с богом, даже для тех, кто туда ещё не собирался.
Миллионы людей по всему миру искренне считали её святой. И многие до сих пор считают. Орден продолжает работать по тем же принципам. Пожертвования идут. Дома для умирающих существуют и сегодня.
А в Калькутте, в Гаити, в десятках других городов по-прежнему можно увидеть, как выглядит эта крайняя экономия на человеческой боли — когда миллионы долларов лежат на счетах, а страдание остаётся не просто неизбежностью, а почти священным выбором.