Подмосковное Остафьево. Сегодня сюда приезжают на автобусах, на машинах чтобы посмотреть на усадьбу, послушать экскурсовода, купить сувенир. Но когда солнце клониться к закату и стихают голоса туристов, здесь остается только ветер. И тени.
Есть места, которые не кричат о себе. Они стоят в стороне от больших дорог, прячутся в тени липовых аллей, молчат. Но если прислушаться... если приложить ухо к колоннам этого странного дома, соединяющего два флигеля полукруглыми галереями, — вы услышите эхо. Эхо Золотого века.
Почему это место называли «Русским Парнасом»? Почему именно сюда, в эту скромную усадьбу, приезжали те, кто создал нашу литературу? И почему после всего — после славы, после стихов, после великих книг — над этим домом нависла тень такой страшной, такой беспросветной советской тоски? Давайте попробуем понять. Давайте войдем. Только тихо... здесь спят призраки.
Конец XVIII века. Имение покупает князь Андрей Иванович Вяземский. Человек екатерининского века — важный, родовитый, просвещенный. Он сносит старые постройки и возводит здесь дворец. Говорят, проект принадлежит самому Старову, великому зодчему. Но это только догадки. Важнее другое. В 1804 году в усадьбе появляется человек с печальными глазами. Это Николай Михайлович Карамзин. Он женат на старшей дочери князя, Екатерине Андреевне. Он бежит от света, бежит от столичной суеты, чтобы сделать то, что никто до него не делал, написать историю — не царей и не войн, но Историю государства Российского.
Для него строят отдельный флигель. Флигель этот не сохранился — сейчас на его месте лежат восемь бронзовых книг, как надгробная плита ушедшей эпохе. Но представьте: двенадцать лет! Двенадцать лет самоотверженной работы, двенадцать лет тишины. Здесь, в Остафьеве, он пишет первые восемь томов своей истории.
Сам Карамзин скажет о годах проведенных здесь за работой: «Остафьево достопамятно для моего сердца: мы там наслаждались всею приятностию жизни, немало и грустили; там текли средние, едва ли не лучшие лета моего века, посвящённые семейству, трудам и чувствам общего доброжелательства, в тишине страстей мятежных» .
Чувствуете интонацию? «Тишина страстей мятежных». Именно в этой тишине ковался щит русской истории. Позже, когда тома Истории выйдут в свет, вся Россия будет их зачитывать до дыр. Но здесь, в парке Остафьево, Карамзин был просто человеком. Гулял по аллеям, сажал дубы. Два дуба — «карамзинских» — до сих пор растут перед домом. Живые свидетели.
После смерти Андрея Ивановича хозяином становится его сын — Петр Андреевич Вяземский. Поэт. Острослов. Умница. И вот тут начинается самое главное. В Остафьево приезжают весь литературный свет того времени. Василий Жуковский, Константин Батюшков, Денис Давыдов. Здесь бывает Грибоедов — читает «Горе от ума» на домашней сцене. Сюда, в 1849 году, приедет Гоголь.
Но главный гость — конечно, Пушкин. Он приезжал трижды. И именно Пушкин, взглянув на эти аллеи, на этот парк, где поэты гуляли и спорили о судьбах России, назвал Остафьево «Русским Парнасом». Пушкин и Вяземский. Друзья. Они переписывались, они посвящали друг другу стихи. Вяземский бережно хранил всё, что связано с поэтом. В усадьбе была комната, где лежали реликвии: жилет Пушкина, в котором он стрелялся на дуэли, его трость, перчатка. Букет под стеклянным колпаком, собранный Вяземским здесь же, в Остафьеве.
Странное чувство охватывает, когда думаешь об этом. Вяземский переживет Пушкина на сорок лет. Он будет стареть, а его друг навсегда останется молодым — в этом жилете, в этой перчатке, в этих стихах. Время в Остафьеве словно раскололось надвое: здесь еще слышны шаги поэта, а за окнами уже другие века, другие люди.
Шли годы. Род Вяземских угасал. В 1898 году усадьбу покупает граф Сергей Дмитриевич Шереметев. Он муж дочери последнего Вяземского, но дело не только в родстве. Шереметев — одержимый. Одержимый памятью. Он покупает Остафьево не для того, чтобы жить в свое удовольствие. Он покупает его, чтобы сохранить память о Солнце русской поэзии. В 1899 году, к столетию Пушкина, он открывает в усадьбе общедоступный музей. Один из первых в России! Представляете? В то время, когда большинство дворянских гнезд еще жили частной жизнью, Шереметев уже думает о нас с вами. О будущих поколениях.
Он ставит в парке памятники. Карамзину — в 1911-м. Пушкину, Вяземскому, Жуковскому — в 1913-м. И сыну Вяземского, Павлу Петровичу, — позже. Парк превращается в пантеон русской литературы. Мраморные бюсты смотрят на аллеи, по которым когда-то ходили живые поэты. Казалось бы, вот она — победа. Вечность обретена. Но Шереметев, этот умный, проницательный граф, не мог не чувствовать, как земля начинает дрожать под ногами.
Грянул 1917 год и вместе с ним Октябрьский переворот. Усадьбу национализируют. Но чудо — музей не закрывают сразу. Более того, директором и хранителем остается сын графа — Павел Сергеевич Шереметев. В 1918 году выдают охранную грамоту. В 1923-м признают памятником садово-парковой культуры. Но уже в 1927 году Шереметева снимают с должности. За дворянское происхождение. В 1929-м его выселяют из усадьбы вместе с семьей. А 6 марта 1930 года музей ликвидируют. Дальше — черная дыра. Коллекции расхищают, распродают, распределяют по разным музеям. Картины немецких средневековых мастеров, собранные еще Павлом Вяземским, оказываются в Пушкинском музее. Архивы — в Петербурге. Иконы, гравюры, мебель — всё разлетается, как стая испуганных птиц.
Что было потом? Госпиталь во время войны. Дом отдыха Совета министров. Ильф и Петров, Маршак останавливались здесь. Но это уже другая жизнь. Жизнь без памяти. В 1950-е годы усадьбу перестраивают. Застекляют колоннады, переделывают интерьеры. Красивое, строгое лицо классицизма уродуют советским гримом.
И все же... И все же есть в русской истории что-то мистическое. Тяга к восстановлению, к покаянию. В 1988 году Остафьево снова становится музеем. Сначала как филиал Пушкинского музея, потом самостоятельно. В 1995-м его включают в перечень объектов федерального значения. Начали реставрацию. Долгую, трудную, мучительную. Закончили только в 2016-м, к 250-летию Карамзина.
Сейчас мы можем войти в главный дом. Увидеть Овальный зал с колоннами из искусственного мрамора. Пройти по парку, где стоят заснеженные липы, посаженные еще при Вяземских. Постоять у памятников.
Но что мы чувствуем? Мы приходим сюда, как в театр. Смотрим на красивый дом, на бюсты великих людей. Но за этим фасадом — трагедия. Трагедия забвения. Трагедия Шереметева, которого выгнали из его же дома. Трагедия Карамзина, чьи тома пылились в архивах, когда их запрещали читать. Трагедия Пушкина, чей жилет чудом уцелел в этом пожаре XX века.
Или, может быть, наоборот? Может быть, Остафьево — это символ надежды? Ведь усадьба выжила. Сквозь войны, революции, глупость, вандализм, равнодушие — выжила. Значит, есть у нас, у русских, какой-то ген. Ген памяти. Ген, который просыпается, когда, кажется, уже всё потеряно.
Парк молчит. Только ветер гуляет в кронах «карамзинских дубах». И где-то, может быть, в Овальном зале, открывают очередную выставку. Приходят дети, школьники. Жизнь продолжается. «Русский Парнас» не умер. Он просто ждал своего часа. Знаете, а Пушкин ведь не случайно назвал это место Парнасом. На горе Парнас, как учили нас древние греки, обитали музы. Музы не умирают. Они впадают в спячку. И просыпаются, когда в них больше всего нуждаются.
Говорят, если в полнолуние прийти к центральной аллее, можно услышать голоса. Карамзин диктует очередную главу, Вяземский смеется шутке Пушкина, а старый граф Шереметев тихо шелестит страницами каталога, проверяя сохранность экспонатов. Не знаю, не проверял. Но когда идешь по этой аллее днем, солнечным днем, понимаешь: здесь действительно было слишком много любви и слишком много боли, чтобы это место стало просто музеем. Оно стало — храмом.
Еще немного прогулок по усадьбам :
Зимой в Быково: Усадьба Призраков и Несбывшихся Надежд
Зимняя фотопрогулка по усадьбе Суханово. Застывшая эпоха
Дубровицы зимой. Усадьба в короне