Уважаемые друзья, в течение всего времени приема заявок мы будем публиковать яркие сюжеты, необычные повороты, потрясающие развязки и завораживающие прологи из присланных на наш конкурс текстов!
Сегодня предлагаем вашему вниманию очень интересный и эмоциональный рассказ на историческую номинацию о царице Сююмбике:
Время было смутное. Казанское ханство отражало набеги русских князей. Крымское и Астраханское ханства боролись за лидерство на южных окраинах. У нугайского князя Юсуфа родилась дочь. Под вечер он зашёл навестить жену. Служанка протянула ему маленький свёрток. Юсуф взял его в руки. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что девочка будет красавицей. Он произнёс: ”Она будет Сююмбике.” Это означало - “Очень любимая”. Его честолюбивые мысли уже рисовали её блестящее будущее. Прошло 15 лет.
Решение.
Над бескрайней нугайской степью неподвижно висела изнуряющая духота. Лишь, иногда, неизвестно откуда возникали порывы ветра, неуверенно пытавшиеся поколебать её. Тогда она мстительно поднимала клубы пыли и песка, и становилось ещё нестерпимее. Короткие ночи не могли выдавить эту духоту из тяжёлого воздуха. Только горький запах полыни ещё острее разливался вокруг. Розоватые лучи встающего солнца попытались проникнуть через войлочные стены, но они оказались слишком толстыми для юного рассвета. Целебный сон растворился в воздухе, и Сююмбике вдруг вспомнила вчерашний разговор с отцом, Она встала, и вышла из летнего шатра.
Почерневшая от беспощадного солнца, полынь зацепилась за край её платья, отчаянно пытаясь удержать ее. Девушка раздраженно отдёрнула подол, раздался хруст, но тяжёлый шёлк выдержал, а сломанный стебель полыни оторвался от корней, и обреченно остался лежать среди своих собратьев. Сююмбике подошла к своему скакуну, вскочила в седло, и неспешно направилась к зеленеющим невдалеке зарослям. Однако спасительной прохлады эти деревья не дали. Лишь дуновения утреннего ветерка слегка освежали её кожу. Красноватая от растворённой глины и встающего солнца вода мирно текла куда-то вдаль. Сююмбике смочила лицо водой и присела на поваленное дерево.
Сегодня решалась её судьба. К ней посватался казанский хан Жангали. Сообщив об этом, отец дал ей эту ночь на размышление.
Не о таком женихе мечтал отец для любимой дочери. Жангали не пользовался доверием того мусульманского мира. Он был узок в кости, слаб телом и духом. Отец понимал, что не юная красота Сююмбике прельстила Жангали, Не желание украсить свою спальню южным перлом руководствовало им. Возможно, что это было и совсем не его решение, а за его спиной стоят другие силы. И эти, другие силы, рассчитывали, что этот брак оборвёт ту ниточку, которая связывала казанского хана с Москвой? Или, высшая казанская знать ищет более глубоких связей с прежними союзниками. Ходили слухи, что русский царь Василий готовит ещё более жестокое наступление на Казанское ханство, и нужно было готовиться к отпору.
Старый Юсуф понимал всё это, ему было жаль дочь, которая окажется в таком опасном соседстве с его врагами. Хотя в глубине души он уже видел её великой ханшей сильного государства, он не мог навязывать ей свои решения, понимая, что излишне покорная дочь не сможет по достоинству сыграть эту роль. Великой властительницей могла стать только сильная женщина, та, которая может не подчиняться даже ему. Но он надеялся, что врождённое честолюбие дочери совпадет с его тайными желаниями И Сююмбике, обладающая твёрдым мужским умом, понимала рассуждения своего отца. Его она понимала с полуслова.
Сююмбике вспомнила парня, который ухаживал за их лошадьми. Она часто ловила на себе его взгляды. Вспомнила, как он купал её коня. Брызги воды взметались вверх и блестели на крутых мускулах, на бронзовой от загара коже. Теплая волна этих воспоминаний поднялась откуда-то снизу и пронзила её неизвестными ощущениями. Что-то непонятное, но сладкое, пробежало по её телу и замерло, сдавив грудь. Она не знала, что за ощущения это были, но знала, что больше она его не увидит. Сегодня она уедет. Уедет далеко. Вернётся ли сюда еще? Этого она не знала. Ей стало больно. Скупая выжженная природа её родного края, эти бескрайние полынные степи показались ей нестерпимо дорогими. Сможет ли она жить без этого? Она знала, что там, далеко, есть другие степи, покрытые густой травой. Есть другие, более полноводные реки. Но сможет ли она обойтись без этого горьковатого полынного запаха, без своего Жаика с тёплой, как парное молоко, водой?
Она легла на землю, раскинула руки, вдохнула родной запах. Ей хотелось кричать, биться в истерике, рвать на себе платье. Но уже через минуту она встала, и вместе с комочками приставшей земли отряхнула с себя всю свою слабость. Решение было принято. Прыгнув на коня, она больно стукнула его по крутым бокам ногами. Конь понял и пустился вскачь. Уже входя в образ властной правительницы, Сююмбике неслась вдаль, туда, где её ждали богатство и страдания, любовь и слава, горечь поражений и вечная память благодарных потомков. Решение было принято. Юной пятнадцатилетней девушки больше не было. В это утро родилась будущая сильная правительница. Отныне она связывала свою судьбу с судьбой всего татарского народа. Сююмбике неслась вперёд, и не было силы способной остановить ее.
Её ждал отец, ждали старейшины рода. Сегодня она готовилась перевернуть новую страницу своей жизни. Она неслась по широкой степи, чтобы навеки впечатать свои следы в историю народа.
Путь.
Отъезд был назначен на раннее утро. В приготовленную для дороги просторную повозку - юламейку, заранее сложили приданое невесты. Платья из тафты и шёлка, нагрудные и накосные украшения из серебра и дорогих камней, серьги и кольца, инкрустированные кожей сапожки, постельное белье, посуду сложили в сундуки.
Богато наделил приданым свою любимицу хан. Как будто хотел сказать, не за чужим добром посылает он дочь. А для того, чтобы жить с Казанским ханством в мире и согласии. А если нужно будет, готов послать он и булатные мечи, и воинов крепких. А богатства у нугайского князя и своего хватит.
Утром Сююмбике простилась с родными и села на мягкие подушки юламейки. Княжескую дочь сопровождал многочисленный вооруженный отряд.
Повозка была сделана из узких деревянных жердочек и обтянута кошмой. Окон в ней не было, но кошма отодвигалась, открывая задний обзор. Сююмбике, молча, смотрела на убегающую назад дорогу. Кругом была голая выжженная степь. Лишь иногда попадались островки полыни и чертополоха. Но и они давно почернели от палящего зноя.
Временами их путь пересекали водные преграды. Но они были неширокими и неглубокими. Сююмбике знала, что эти реки, где-то там, в верховьях, текут одной широкой и глубокой рекой, и её не переплывешь. Но сейчас эта река, наверное, устала от долгого пути, и не в силах больше удерживать свои воды вместе, отпустила их, и они растеклись в большие и маленькие рукава.
«Когда-нибудь, и мой путь закончится, и я устану. Но если после меня останется много детей и внуков, они, наверное, продолжат мое дело, и как эти маленькие речки добегут до большого и красивого моря» - думала Сююмбике.
Дорога была долгой. Только через несколько дней впереди показались стены Кремля. Его стены были сложены из толстых бревен, плотно пригнанных друг к другу, и торчали наверх острыми верхушками. Стены то забегали на гору, то снова спускались вниз. За этим забором грозно возвышалась вторая стена, сложенная уже из горизонтальных бревён. Над этой сложной постройкой, то тут, то там, возвышались остроконечные наблюдательные башенки. За каждым, кто приближался к Кремлю, внимательно следили узкие смотровые щели. Над кремлевской стеной виднелись минареты мечетей, причудливые кровли ханских дворцов. Маленькие деревянные и каменные постройки жались к Кремлевской горе, как глупые детеныши жмутся к своей матери.
И вот, наконец, тяжелые бревенчатые ворота открылись, и караван заехал внутрь. Долгая утомительная дорога была закончена. Сююмбике открыла полог юламейки. Вся её тоска по родному краю вмиг улетучилась. Она приподняла ногу и впервые ступила на казанскую землю. Теперь это была её земля. И она должна любить её также сильно, как, когда-то, любила свою нугайскую степь. На казанскую землю впервые ступила новая ханбике, та, которой суждено было стать последней. Та, чьё имя потом будет передаваться из поколения в поколение.
Башня.
Сююмбике уже несколько дней отдыхала в отведённых ей покоях дворца. Она ещё не видела город, не бродила по закоулкам Кремля. Она не отправила отцу ни одного письма. Только иногда она подходила к окну. Сююмбике знала, что именно с этой стороны течёт спокойная река с красивым названием «Казан - суы». Но взгляд её, как на назойливую мушку, снова натыкался на остроконечную верхушку сторожевой башни. Казалось, эта башня построена для того, чтобы её глаза не могли увидеть то, что ей хотелось бы. Её покои просторнее тех, в которых она жила дома, но почему-то ей было тесно здесь. Кремлевские стены окружали и давили на неё. Её душе не хватало простора. Наверное, не город спрятался за этими стенами, а её спрятали за ними, чтобы она не могла вырваться. Вот если бы можно было оказаться на вершине этой сторожевой башенки, вот тогда весь мир открылся бы перед ней, и она из узницы превратилась бы во властительницу.
Внезапно она осознала величие своего положения. Ей незачем карабкаться по хлипким деревянным ступенькам, грозящим проломиться и скинуть её вниз. Теперь в её власти построить свою собственную башню, обязательно четырехугольную, чтобы окна её выходили на все четыре стороны света. И поднявшись на неё, она сможет видеть всё вокруг.
Это будет башня её судьбы. Ярус за ярусом будет она складывать её, приступая к новой части, только тогда, когда предыдущая уже сложена. Завершит она своё строение высоким и острым шпилем. А на этом шпиле прикажет водрузить золотой шар, в котором оставит она назидание своим детям, внукам, и всем, кто останется после неё. А когда настанет срок, её душа поднимется на кончик этого шпиля, оглянется вокруг и улетит высоко в небо.
Тогда Сююмбике ещё не знала, что печаль её в этот последний в жизни миг будет так тяжела, что башня не выдержит, и накренится в сторону. Да и башню эту она создавала только в своих мечтах. А построят её потом совсем другие люди.
Свадьба.
День свадьбы, наконец, наступил. Десятки молодых женщин засуетились вокруг неё. Её купали в горячей воде, сурьмили её брови, расчесывали волосы, одели в расшитое золотым орнаментом, платье. Укрепили на голове украшенный драгоценностями, калфак, спустили ей на плечи тонкую, шёлковую тюль. Потом её вели по широким коридорам дворца и, оставили одну в маленькой комнатке.
Беспокойства у неё не было. Своего жениха она, почему-то, представляла себе тщедушным и даже прыщавым. Это мало волновало её. Если на пути к намеченной цели нужно переступить через это, то она готова. Это был просто очередной шаг, который ей приходилось делать. В соседнем зале, происходило какое-то действие, но какое, она не догадывалась. И было странно, что там идёт именно её свадьба.
Наконец, прибежали взволнованные девушки, и повели её в соседний зал. Лицо её было открыто, и все замолчали в восхищении. Казань славилась красивыми девушками, но такой красоты не видел никто. Мужчины невольно поправили свои каляпуши. Старики цокнули зубами: «Ай-я-яй». Обычаи требовали этого, но Сююмбике не опустила глаз. Всё равно, она ничего не видела и не слышала вокруг.
Жангали шагнул ей навстречу. «Это и есть мой жених» - мелькнуло в голове у девушки. Он действительно был тонок в кости, но под бархатным камзолом чувствовались упругие мышцы. Маленькие, глубоко посаженые глаза, были удивительного голубого цвета. Сююмбике никогда не встречала людей с голубыми глазами. Но слышала она, что такие голубоглазые люди попадались среди врагов, которые нападали на казанское ханство. Противоречивые чувства обуяли её Тот ли это человек, за которого он выдает себя? Кто он для неё, друг или враг?
«Согласна ли ты, выйти замуж за этого человека по имени Жангали сына Аулия?» - издалека донеслось до её сознания. «Да» - машинально ответила девушка. Мулла неторопливо дочитал свою молитву, и официальная часть свадьбы для неё была закончена.
Читатель, конечно, ждет очередной эротической сцены, но её не будет. Какие бы чувства, яркие или негативные, Сююмбике не испытала, она никому не рассказывала о них. Такие вещи строго держали в себе. Промолчим об этом и мы. А если вам очень интересны эти интимные подробности, отложите это чтение и включите телевизор.
Жангали
Совсем немного времени потребовалось Сююмбике, чтобы понять, что Жангали «И не друг, и не враг, а так». Но мне искренне жаль этого мальчика с такой короткой судьбой. Жангали ещё в раннем детстве был оторван от родного дома, и отправлен на обучение в Москву.
О каком патриотизме можно потом говорить? И станут ли истинными патриотами наши собственные дети, которых мы норовим отправить учиться в чужие заморские края, и мечтаем, что, вернувшись, они станут, если не ханами, то самыми большими начальниками и министрами?
И что Жангали мог считать своей Родиной? Касимов, где он родился, или Москву, где он рос, или Казань, которую сейчас с мечом в руке, обязан был защищать? Ему было всего 15 лет, когда его посадили на ханский трон, и 17, когда женили на Сююмбике. Оба они были почти детьми, но играть им предстояло во взрослые игры. Вина ли Жангали, что Сююмбике оказалась более зрелой, и сразу вошла в свою роль. А Жангали стал марионеткой в руках матерых политиков того времени. Иногда он откровенно играл роль подсадной утки Москвы. Иногда пытался выполнять решения крутой казанской знати. Не его вина, что сразу оказались они с Сююмбике по разные стороны баррикады. Он боялся Москвы, боялся представителей казанского двора, боялся прежней ханбике, старой властолюбивой Норсултан, которая хотела править во дворце его руками. Свою юную жену, понимая, что она умна не по возрасту, он боялся тоже. Так что в своём ханском дворце он находился не между двух, а между многих огней.
История помнит, что был он слаб. А был ли он настолько слаб, если смело вставал во главе ханского войска и отражал набеги врагов? Может быть, он просто не успел разобраться, кто есть кто? А мог ли он успеть, если судьба отпустила ему такую короткую жизнь? Как можно говорить, что был он слабым, если и погиб на поле брани, защищая своё ханство. Значит, не прятался, не стоял в отдалении, наблюдая за ходом сражения издалека? А может быть, смертельный удар был нанесён с другой стороны, откуда он его совсем не ждал? Может быть, те, кто привыкли вертеть им, испугались, что он становится взрослым, и у него появляется свое собственное мнение, и под шумок убрали его? Может быть, сама Сююмбике была косвенной причиной этого? Красивые женщины часто становились причиной гибели мужчин. Но ни одного ответа сейчас мы дать не можем. Достаточно ли 4 лет нахождения у власти, чтобы оставить достойный след в истории? Ведь когда он погиб, было ему, всего 19 лет.
Сафа Гирей.
По логике, эта глава должна называться «Любовь». Ревность, страсть, унижение, победа над соперницами! Какое поле для женской фантазии! Властный, опытный, темпераментный, жгучий брюнет Сафа Гирей и юная красавица, так и не познавшая сладости любви в своем коротком первом браке!
Беру ручку, готовясь развернуться, и вспоминаю пушкинскую Арину Родионовну.
«В наши лета, мы не слыхали про любовь».
Приходится разочаровать читателя. В те далекие времена о любви не думали. Бедные женились, чтобы оставить потомство, и чем больше, тем лучше. Дети часто умирали. Выжить удавалось немногим, но они становились более крепкими.
А богатые женились, чтобы, объединив богатства, стать ещё могущественнее. Конечно, во все времена вспыхивали душераздирающие страсти, которые тут же воспевались поэтами. Но все эти страсти были обречены на гибель. Обществом это не поощрялось. И если мусульманин брал вторую или третью жену, то причиной этого была совсем не внезапно вспыхнувшая страсть к другой женщине. Новую жену брали из чисто практических соображений.
Но снова возвращаюсь к своей героине. Наша Сююмбике, как и все женщины того времени, не слыхала про любовь. Она была воспитана в строгих канонах мусульманской морали. Оплакивала ли она Жангали, которого так и не успела полюбить? Конечно, оплакивала. Не потому, что ей было жалко его. Она честно оплакивала его, потому, что так было положено. Она пролила ровно столько слёз, сколько требовал регламент того времени.
Итак, слёзы вытерты, траур снят. Юная красавица - вдова, едва достигшая 18 лет. Лакомый кусочек. К тому же, она теперь - ханская вдова, и ценится гораздо дороже, чем ценилась, когда стала невестой Жангали. Все казанские и не только казанские юноши, достигшие брачного возраста, у её ног. А она сама вправе выбирать того, кого она вознесет на ханский трон. Ничего подобного. Никто не мог по своей воле выбрать её и женится. Как и она, сама, не могла никого выбирать. Даже её родители не вправе были вмешиваться. Ведь теперь она стала достоянием ханского двора. Нового мужа для Сююмбике выбирала казанская знать. Если в первый раз, на выборах невесты для Жангали, учитывались тайные советы Москвы, то во втором браке Сююмбике, голоса Москвы не было. Слухи о том, что Сююмбике не только красива, но и умна, давно расползлись по всему ханству. Её популярность набирала силу и среди простого народа. Претендентов на роль мужа Сююмбике было много. В роли рекламы выступало грозное бряцание оружия. Реклама эта была очень убедительной. Именно поэтому главным претендентом на ханский трон стал Сафа Гирей. На эту роль, как в ушедшие советские времена он был избран единогласно, с явкой избирателей в 99,9 %. Можно предположить, что 0,1% - это неучтенный тайный голос Москвы, к которому предпочли не прислушиваться. Ведь избиратели, представляющие народные массы не выпускали из рук рукояток оружия. Голос самой Сююмбике, как впрочем, и голоса всех остальных женщин ханства, не учитывался. Ну, не достигли они избирательного возраста. Даже, если им уже исполнилось 18 лет.
Итак, очередным мужем Сююмбике, а по-совместительству, Казанским ханом, стал Сафа Гирей.
В отличие от предыдущего мужа, был Сафа Гирей опытным семьянином. Сююмбике стала его третьей женой.
Был Сафа Гирей опытным военачальником. Уже в 13 лет стоял он во главе крупного собственного войска, чтобы доказать, что он настоящий хан.
Был Сафа Гирей опытным ханом. С 1521 до 1530 года он уже восседал на ханском троне. И так удачно, что даже Москва, скрепя сердцем, признавала его законным ханом.
Если доверять другим источникам, был Сафа Гирей уже стар. А было ему, когда он во второй раз стал Казанским ханом, уже 25 лет. (Так и хочется добавить, столько не живут)
Был Сафа Гирей могучего сложения и высок ростом. Щедрая крымская земля напитала благодатными соками его ум и красоту. Крымские горы поделились недюжинной силой и отвагой. Напоило горячее южное солнце его сердце жаром любви к своему народу.
Сююмбике и раньше встречала Сафу Гирея в ханском дворце. И когда услышала она решение ханского совета, забилось её сердце быстро - быстро, как будто тесно стало ему в её груди. С трудом взяла она себя в руки, чтобы никто не заметил её волнения.
Дни, отведённые на приготовление к свадьбе, промчались, и долгожданный день настал. Все повторилось. Только ярче блестели её глаза от радости, пуще прежнего, засветилась её красота. Увидев это, снова цокнули старики зубами: «Ай, я, яй» Только в этот раз была в их голосе явная укоризна. «Слишком сильно сияет невеста! Не к месту выражает свою радость! Не к добру - это, ох не к добру». Все было так же, как на первой её свадьбе, но не так! Также долго ждала она в дальней комнате, также не торопясь, читал мулла свою молитву. Но время теперь для неё побежало быстрее. И быстрее забилось её сердечко, теперь ничем не сдерживаемое. Вверх - вниз. Вверх - вниз.
А потом? Потом откуда-то сверху, с незаметного круга, спустилась лёгкая вуаль, и окружила её ложе прозрачным кисейным туманом.
Но не пристало заглядывать в ханскую постель. Ненароком можно и головы лишиться. Поэтому мы сейчас незаметно выйдем и плотно прикроем золоченые двери в её новую опочивальню.
Счастье?
И зажили молодожёны дружно и счастливо. В любом уважающем себя романе в этом месте должен появиться зловещий треугольник. Ну, обязательно, должна появиться злодейка - разлучница. Но нам придётся взять шире. Роль злодейки - разлучницы досталась самой Сююмбике. А треугольник у нас появился с самого начала, со дня свадьбы. Да и не треугольник вовсе, а четырехугольник. Ведь у Сафы Гирея уже было две жены. И грани этого четырехугольника были очень неравными. И самая маленькая роль отводилась в ней Сююмбике. Как говорят: «Всяк сверчок - знай свой шесток»
Современные длинноногие девицы, охмурив очередного добропорядочного семьянина, обычно ведут себя нагло. Требуют дорогие подарки, поездки, рестораны. А брошенные жёны в это время горько плачут в подушку. Чаще всего и не любят такие девицы своих новоиспеченных спонсоров, а просто ещё раз проверяют завоевательную силу своих ног.
Вот и представим себе, как наша юная красавица, тешится со своим новым мужем, требует у него всё больше и больше власти. Ведь остальное-то у неё и так есть! В это время две его предыдущие жены горько плачут в подушку. Вы представили себе это, уважаемый читатель? А вот и неправильно, не угадали.
В то время, в многожённых семьях существовала непререкаемая иерархия. Самым главным членом семьи, после мужа, считалась первая жена. Она командовала хозяйством и младшими жёнами. Её слово было законом. Потом, по значимости, шла вторая жена, потом третья, а иногда и четвёртая. Меньше всего прав было у младших жен. Её мог обидеть не только муж, но и любая из старших жен. Так можем ли мы назвать нашу красавицу злодейкой - разлучницей? Если не по доброй воле, а насильно была отдана она в эту полигамную семью. Но Казанскому ханству, такой брак был чрезвычайно выгоден. В Крыму сидел старший брат Сафа Гирея Сахиб Гирей. Отец Сююмбике окончательно перебрался в Астрахань. И тогда получалось, что все эти ханства связаны крепкими родственными узами. Не будет же воевать брат с братом, или отец с дочерью? И это сразу же было замечено соседями. И они уже остерегались беспокоить этот сильный союз. Роль Сююмбике в этом союзе была очевидной. Её миссия, ради которой отец отправил её в Казань - объединение этих дружественных государств, была выполнена.
Понимая её значимость в этом запутанном клубке, Сафа Гирей считался с молодой женой. Понимал он и то, что в любой момент враги могут снова поднять свою голову, и тогда начнутся новые распри. Знал он и то, что Москва не дремлет, а затаилась и ждёт удобного момента, чтобы в очередной раз откусить кусочек государства, а то и всё ханство проглотить.
В таких семьях, при необходимости, за советом обращались к старшей жене. Но нарушил Сафа Гирей эту семейную субординацию, все чаще ходил советоваться к молодой жене. Сначала через неё, он мог выяснить мнение её отца, князя Юсуфа. Потом он и сам убедился в в остроте её ума. Стала она его главным советчиком и другом.
Вот тут - то и не выдержала оскорблённая первая жена. И сделала большую ошибку. Ей бы терпеть и молчать. Не смогла. Начала она строить мелкие козни. Сафа Гирей понимал, что обиженная женщина опаснее любого врага. Начал он бояться, что его старшая жена начнёт опасную игру против Сююмбике. А это могло нарушить равновесие в ханском дворе. В таких случаях полагалось отправлять домой младшую, неугодную старшей, жену. Но тогда разрушался союз этих государств. Ведь Сююмбике была главным связующим звеном. Оставлять во дворце старшую жену было нельзя. Всё достигнутое в Казанском ханстве спокойствие было бы нарушено. И тогда решился Сафа Гирей на шаг, не положенный по семейному кодексу. Отправил к родителям свою первую жену. Но семейная иерархия снова была нарушена. Теперь главной в семье была вторая жена. И Сююмбике оказывалась подчинённой ей. Настала очередь возмущаться ханской знати. Вторая жена Сафа Гирея была русская. Получалось, что в семье хана Москва уже командует над Казанью. Если в ханских покоях всё уже решено, зачем тогда воевать? Сафа Гирею пришлось отправить к родителям, и вторую жену. Наверное, эти браки тоже решали какие-то политические задачи. Но на данном этапе, значимость Сююмбике была более важной. Развод вовсе не означал, что брошенные ханские жены чего-нибудь, лишались. Ханское обеспечение и им самим, и их детям гарантировалось до конца их жизни.
Со стороны Сююмбике никакого злого умысла не было. Тайных сетей по изгнанию соперниц она не плела. Просто терпеливо ждала. Читатель спросит: «А как же любовь?» Конечно, любовь была. Но если бы нужно было, её бы с корнем вырвали и растёрли в порошок. Ведь и Сафа Гирей, и Сююмбике умели властвовать собой.
Мольба
Мир и согласие воцарились в ханстве. Поля давали богатый урожай, а луга покрывались сочными травами. Сыты были и люди, большие и маленькие. Много рождалось в ту пору детей. Особенно мальчиков. Снова тревожились старики: «Не к добру - это», но быстро успокаивались. Какое же беспокойство на сытый желудок? И даже враги из соседних земель, почуяв силу страны, присмирели.
Мир и согласие воцарились в ханском дворце. Достигла Сююмбике своей цели. Великой ханшей воцарилась она на своих землях. Только одна мысль не давала ей ни есть, ни спать. Добралась она до большой реки, но ни одной речушке, ни одному самому маленькому ручейку не дала она вытечь из этой реки. Были у Сафы Гирея другие сыновья, но она не дала жизни не одному отростку из его корней.
Высыхают в степи семена, если вовремя не прольётся на них дождь. Неужели и она останется такой же пустой, как её нугайская степь в период засухи. Какой же силы у неё нет, чтобы вызвать этот благодатный дождь?
Снова и снова читала она свои молитвы, щедро раздавала милостыню. За ней прочно укрепилась слава справедливой ханбике. Полюбил её простой народ. Снова и снова просила она бога дать ей ребёнка. Но бог молчал. Так проходили год за годом.
Однажды Сююмбике встала раньше солнца, повернулась лицом к Каабе и сказала: «Знаю я, господи, что слишком щедро одарил ты меня и красотой, и властью. Нет на свете никого счастливее меня, нет никого богаче. Знаю я, что не пристало одному человеку иметь всего так много. Забери у меня то, что ты считаешь лишним, но не лишай меня надежды иметь собственное дитя. Забери всё, что ты хочешь, но дай мне сына, господи.» - проникновенно просила Сююмбике у бога, что даже он не остался равнодушен к её слезам. И ровно через 9 месяцев подарил Сююмбике долгожданного сына.
12 лет была она бесплодной в своем счастливом браке. Но бог вознаградил её за долгое терпение. И нарекли они сына Утямыш Гиреем.
Долг.
Пуще прежнего засветилась красота Сююмбике после рождения сына. Сладким соком наполнились её точеные груди. Не отдала ханша сына кормилицам. Сама взялась выкармливать его. Откуда же он впитает ум и славу предков, как не из молока своей матери. Звонким голоском и топотом маленьких ножек заполнились залы дворца. Ещё круче округлились её бёдра, ещё глаже стала кожа на лице. Такое женственное сияние исходило от нее, что все чаще и чаще останавливал хан на ней свой взгляд, все чаще и чаще дарил ей любовь и ласку. Было так хорошо, что лучше и быть не может. Но и иногда, тайная тревога посещала её. (Может, бог забыл её слова?)
Ещё щедрее раздавала она милостыню, ещё чаще помогала страждущим. Но оказалось, бог её слова не забыл. Давал он ей время, чтобы успела она насладиться своим счастьем. Не успела. Да разве счастье пирог, которым можно насытиться, а потом и не смотреть на него? Да разве счастье яблоко, от которого откусишь и отложишь его в сторону, пока оно не покроется ржавым налетом? Вот и она насытиться своим счастьем не успела.
Грянул гром, и час уплаты этого долга наступил. Через два года умер её любимый муж Сафа Гирей. Видно, очень дорогой ребенок у неё родился. Взял бог у неё взамен самую высокую цену. Но не возроптала Сююмбике, хотя самую лучшую её часть отрезали от нее. Не знала она, что это было только начало. Что ей придется платить ещё и ещё. А когда у неё не останется ничего, что могла бы она потерять, заплатит она кровью своего народа.
Смута.
Со смертью Сафа Гирея снова качнулись стрелки весов, с таким трудом, уравновешенные прежде. Забегали в округе мелкие князьки. Заёрзали те, кто был покрупнее. Каждый пытался свой свою выгоду справить. Забеспокоились, кого посадить на Казанский трон? Было у Сафы Гирея 4 сына. Одного от русской жены сразу отмели. Старший уже сидел ханом в Крыму. Вызвали из Крыма младшего сына от первой жены. Приехал Булякгирей, править начал. Но своей детской обиды на Сююмбике, простить ей не смог. Забыл он, что если поднялся высоко, про личное забыть надо. Личное всегда вниз тянет. И начинается беспорядок во всем ханстве.
И началась в Казанском ханстве смута. Но не дал народ свою любимицу в обиду. Отправил он Булякгирея обратно в Крым. И стал новым Казанским ханом трехлетний Утямыш. А править должна была его мать Сююмбике, назначенная регентом. Начала она порядок наводить, войска собирать, министров своих приструнивать. Да только время было упущено. Пока она собирала всё то, что порушил Булякгирей, пока пыталась образумить знать, пока посылала гонцов к отцу за советом, подняли голову внешние враги, и под шумок вошли в Казань.
Гонец.
Снова стала Сююмбике узницей в своем ханском дворце. Чужие люди ходили по её залам, ее ковры. Оставшись одна, металась она от окна к окну, но в каждом окне, по-прежнему, маячили только острые сторожевые башни. И казалось ей, что теперь они придвинулись ещё ближе. Плотно запирала она двери своей опочивальни. Но не за себя она боялась…
И когда услышала осторожный стук, то сразу открыла. На пороге стоял нижегородский князь Серебряный. Дрогнуло у неё сердце. Что-то в облике князя неуловимо напомнило ей того парня, который ухаживал за лошадьми её отца. Та же сила. Та же стать. Если бы им встретиться с князем в другом месте, или в другое время! Была бы она за ним, как за каменной стеной. Могла бы просто жить. Не думать о том, какие козни можно ждать от тех, кто тайно замыслил сесть на казанский трон. Не думать, какие новые враги притаились за кремлевскими стенами. Как все могло быть хорошо и просто! Если бы им встретиться не сейчас, и не здесь!
Так был похож князь Серебряный на парня из её далекой юности, но были у него голубые глаза. И теперь она твердо знала, что такие глаза бывают только у врагов. Но князь, почему-то, посмотрел на неё с явным сочувствием, и молча, протянул письмо. Надломила Сююмбике сургучовую печать, и подошла к окну.
Письмо Ивана Грозного к Казанской царице Сююмбике.
Великая царица!
Много наслышан я о редкостной красоте твоей, а посему желаю я воочию убедиться в этом. Послал я к тебе верных слуг своих, чтобы без промедления доставили они тебя в стольный град Москву. Послал я к тебе лучших ратников своих, чтобы не настигли тебя лишения в пути.
Не в полон я тебя беру, а зову в почётные гости, на хлеб - на соль, на квас - на воду. А ослушаешься, сам приду к тебе в гости. Только в гневе страшен я очень. Кровушки прольется столько, сколько земля принять не сможет. А чтобы недолго тебе эту думу думати, пригласил я к себе в гости сына твоего малолетнего, казанским ханом посаженного. Он недолго собирался, и чую, уже в пути. Но его я по-царски привечать буду. Слово даю твёрдое, пока жив, я буду, ни один волос не упадет с его головы.
Великий царь всея Руси Иван IY Грозный.
Боль.
Далеко еще было до вечерней зари, но потемнело в глазах у ханбике, разбежались витиевато написанные царским писарем буквы, выпал у нее из рук кусок пергамента на холодный пол, и подломились у нее ноги. Быстрый князь не дал ей упасть, подхватил ее хрупкий стан и придержал его. Мягкие руки были у князя, но оттолкнула его Сююмбике, и глухо произнесла: «Отпусти меня. Проститься надо. Сама вернусь»
Отпустил её князь, хотя велено было ему, глаз с неё не спускать. Сююмбике вышла во двор, открыла ворота в ханскую конюшню, вскочила на коня. Больно била она его по бокам. Но не уменьшалась ее боль. Чем сильнее била она своего коня, тем сильнее разрасталась ее собственная боль. Эта боль захватила тело, пропастью разверзлась под ногами, лишая, её опоры. Добравшись до берегов Казанки, Сююмбике отпустила коня, к чему - то прислушалась и замерла.
«Аллакаем!» - (Господи) - крикнула Сююмбике туда, где он, по её мнению находился. Мёртвая, гнетущая тишина упорно хранила свое молчание.
«Аллакаем! Почему я? Что я сделала не так?» - ещё громче крикнула она. Только слабый всплеск речной волны ответил ей.
Мрачно темнеющие облака окончательно сошлись друг с другом, закрыв последний голубой просвет, и вопросительно нависли над ней. Несколько крупных капель упали на гладь воды и тут же разошлись кругами.
«Почему я?» - продолжала она, обращаясь к почерневшей туче. И в её спутанных мыслях стремительно возник и пропал образ Жангали.
«Если я виновата, прости», - сникнув, сказала Сююмбике уже тише.
«Ты же видишь, нет у меня больше сил! Я простая женщина. Всё я тебе отдам! Не отнимай сына!» - снова кричала она. Но небо молчало. Не было слёз внутри нее, не осталось слез и у неба. Ни одной капли больше не выдавила из себя туча. Какие же ещё грехи не были прощены?
Прощание.
Не хотел отдавать народ свою любимицу. Достали мужчины свои мечи булатные, которые залежались без дела, надели кольчуги железные. Кивни Сююмбике, мигом бы изгнали князя Серебряного, вместе с малочисленным отрядом его. Только не кивнула им Сююмбике. Знала, что если не поедет она по доброй воле, придет другое войско, и потопит оно город в крови. Послала она гонцов надежных к отцу за подмогой, решила время протянуть. Быстро собралась она в дорогу. Сняла с головы драгоценный убор, отстегнула от груди воротник, расшитый каменьями. Простой тонкой шалью покрылась. Разве нужен блеск камней, если душа у неё обгорела и погасла.
Ничего с собой не взяла, с близкими простилась, и отправилась в путь.
И снова не было опоры под ногами Сююмбике. Внизу, под днищем судна, предательски качалась река. Это была чужая река. У неё не было сил преодолеть это сильное течение.
Никогда не встречал князь таких женщин. Сказать, что она была просто красивая, значило, ничего о ней не сказать. Много красивых женщин встречал князь, но это была другая красота. Она притягивала к себе, как притягивают запахи незнакомых трав, как притягивает таинственное мерцание воды лунной ночью. Её хотелось поставить на возвышение, спрятать под стекло, чтобы случайные пылинки не попали на неё.
Ни бессонные ночи, ни душевные страдания не смогли испортить её. В ореоле печали и страдания она была ещё женственнее, ещё желаннее. Это была одна из тех женщин, которых нельзя жалеть. Это у них, самих, можно лежать в ногах, умоляя о снисхождении. После того, как князь, впервые увидел её, забыл он царский наказ. Если бы она намекнула, пошёл бы он туда, куда она прикажет. Казалось ему, что они поменялись с ней ролями. Не она была его пленницей, а он стал пленником её красоты. Если бы это было в его власти, все бы он отдал за одну её улыбку, подаренную ему, за один взгляд, дарующий надежду. Ему хотелось оберегать её, заботиться о ней. Мысль о том, что это невозможно была невыносимой. Почему судьба предназначила ему роль её врага? Почему они не встретились в другом месте, и в другой час?
Не посмел он сказать ей об этом, но почести ей в пути оказывал, царице подобающие. Все желания её предугадать старался. Но не было у неё никаких желаний. Целыми часами стояла она около борта и на воду смотрела. Знала она, что там, впереди, другое судно, везет её маленького сына. Как он там? Сыт ли? Соскучился ли по ней? Не замёрз ли на холодном ветру? Ах, если бы крылья ей, полетела бы вперед, догнала бы, К груди бы прижала! Но не догнала…
А сын потом без неё вырос.
Утямыш.
И наука, и религия отступают в полном недоумении, когда ребёнок наследует судьбу предыдущего, к тому же, нелюбимого мужа, с которым этот ребёнок кровно никак не связан.
Вот так и получилось у Утямыш Гирея. Необъяснимым образом унаследовал он судьбу Жангали, судьбу того, кто был так ненавистен Сююмбике. Сдержал великий русский царь свое слово. Своего родного сына, впоследствии, то ли в гневе, то ли в горячке убил. Но малолетнего Утямыша не тронул. Его воспитывали при царском дворе. Окрестили, нарекли его Александром. Зорко следили его воспитатели, чтобы не один волос не упал с его головы без их ведома. За один волосок, упавший по недосмотру, могла и собственная голова полететь. Поэтому за ребёнком смотрели хорошо. И пил он, и ел вволю, ни в чём не нуждался. Обеспечив ему такой уход, может быть, Иван Грозный надеялся вырастить нового татарского, верного ему, хана. Хорошо ведь иметь в подчинении такое крупное, богатое государство. И к тому же быть уверенным, что оно никогда не выступит против. Кто ж выступит против того, кто тебя вырастил?
Все самые неприятные качества характера Жангали, которые особенно не нравились Сююмбике, впоследствии воплотились в судьбе Утямыша. Не любила Сююмбике в своем первом муже его брезгливое отношение к своему народу, к своей культуре. Не могла она понять его восхищения русскими обычаями, его стремления говорить по-русски. И, именно, эти качества были впоследствии впитаны и освоены Утямышем. Так вот, любимого и единственного сына нашей героини, окрестили и начали воспитывать по-русски. Свой язык и веру своих предков он забыл. Почти мальчиком стал Жангали ханом, но успел посидеть на троне всего 4 года. Почти столько же, до пленения своей матери, успел посидеть на троне и Утямыш. Умер Жангали в 19 лет. В таком же возрасте своей смертью, умер и Утямыш. Короткой его жизнь оказалась. Какая хворь его изнутри подточила, никто не знает. Да и долго ли может расти травинка, оторванная от своих корней?
Думал ли он о матери, так страдавшей от разлуки с ним? Думаю, что нет. Мал он был, чтобы помнить. Забыл он и мать свою, и народ свой, Не было в этом вины его, перестал он питаться соками своей земли, силой своего народа и зачах. Не спасла его от смерти чужая вера, но прах чужая земля приняла. Успокоилась его душа на веки вечные в Архангельском соборе города Москвы.
Плен.
Ввели Сююмбике в царские хоромы. Молодой московский царь Иван сам встал ей навстречу.
«Видишь, царица, не в полон я тебя беру, а дружбу я тебе предлагаю. А хочешь, при красоте твоей снова на трон посажу. Вместе будем править всем миром», - произнёс он, и указал на трон, с которого только, что встал.
Взглянула Сююмбике, и подкосились у неё ноги. Узнала она ханский трон Сафы Гирея. Не упала Сююмбике, устояла. Негоже врагу слабость свою показывать.
Холодные были стены в тронном зале, хотя щедро топились изразцовые печи. Но и холоду не дала Сююмбике одолеть себя. Не съёжилась, озноб свой внутри себя усмирила, головы не склонила, только плотнее шалью укуталась, чтобы не задели её жадные царские глаза, не ужалили бы, не обожгли.
- «Думаешь, приехала я в Казань, из Нугайской степи, власти и богатства искать? И как ты, судьбы людские вершить, и земли по своему нраву перекраивать? Нет! Всего у меня и в степи довольно было. И ела и пила, чего сама хотела. И земель вокруг было столько, что глазом не охватишь, на коне не проскочишь. Не затем я в Казань приехала, чтобы потом во дворце твоём сидеть, а хочу я, народ свой соединить, чтобы не разбредался он, как стадо неразумных овец по городам и маленьким селениям. Чтобы не прятался каждый на своей печи, головы не высунув. А вместе бы встал, одной стеной. И тогда не сможешь ты его одолеть.».
Потемнел царь лицом, нахмурился. Не было на свете женщины, которая отказала бы ему. Кликнул бы, и со всего света сбежались бы, почётное место подле его трона занять. А эта стоит, не дрогнувши, глаза тёмными кругами окаймлены, брови дерзкими дугами наверх вздернуты, тело белое, да ладное, тонкой шалью завернуто. Не бросается ему в ноги, не молит о спасении.
«А сына когда отдашь?» - спросила Сююмбике.
«А сына я тебе отдам, когда сама в другой раз придёшь, по доброй воле» - ещё более нахмурился царь.
Очень сильно любила Сююмбике своего сына, так сильно, что и слов таких на свете не было, чтобы выразить это. Но слишком высокую цену назначил ей царь за то, чтобы вернуть его.
Если бы её сыну нужно было, с самым дряхлым стариком бы пошла, не поморщившись. Но не пристало ей, высокой казанской царице с лютым врагом, в его постели барахтаться, грязному блуду предаваться. Себя могла она продать, но народ свой продать прав у неё не было. Ничего не сказала казанская царица, только головой мотнула. Серебряные накосники, вплетённые в тяжёлые смоляные косы, зазвенели твёрдым отказом.
«Волен ты, царь, тело мое опоганить, но над душой моей глумиться нет твоей власти» - произнесла Сююмбике. «Сына вернешь, рада буду. Но без своего народа всё равно прожить не смогу. Когда меня в Казань вернешь?»
«А в Казань, я тебя, любезная вернуть не могу. Очень осерчал я на твой народ. Слишком высокие у вас минареты, с небом соревнуются. Подкоротить их надо маленько. Да и земля у вас слишком чёрная. Красного в неё добавить надобно. Поэтому не могу я тебя отпустить. Боюсь, ратники мои, по недомыслию своему, красоту твою подпортить могут. А красоту я всегда ценю». Почернела Сююмбике. Видно снова собрался царь войной на её земли. Хочет кровь пролить, над казанскими жёнами надругаться, над малыми детьми измываться. Могла она сейчас своему сыну помочь. Один шаг бы сделала, и царь послушался бы её. А вот другим детям, оставшимся в Казани, она помочь не могла. Как потом жить? Если народ её вместе с малыми детьми будет стёрт с лица земли? Если бы оказаться там! Снова к отцу гонцов послать, чтобы спешили на помощь! Но она здесь, как птица без крыльев, как конь, путами обвязанный. Ничего она сейчас сделать не сможет. А если она народу своему помочь не сможет, то и себя спасать не будет. «Нет, царь, не послушаюсь я тебя. Хочешь, силой меня бери, коли, уговорить не сумел».
Потемнел царь лицом, но сдержался. Негоже ему с бабой воевать.
«Что ж отпускаю я тебя. Но ждать буду. Время терпит. Сама придёшь».
Не надругался царь над Сююмбике, не отдал её на поругание ратникам своим. Не нарушил правила, по которому, овдовевшая ханбике могла повторно выйти замуж только за другого хана. Вот и отдал он её в жены злейшему её врагу, касимовскому хану Шавали. И поручал он ему, чтобы издевался он над ней. Чёрный это был человек и хитрый. Трижды ставил его царь казанским ханом, трижды народ изгонял его.
Был он не только хитёр, но и живуч. Пытались его убить, как его родного брата Жангали. Не получилось. Как шакал чувствовал он опасность, и успевал улизнуть. Не окажись с ним рядом Сююмбике, не сохранила бы история его имени. В порошок бы истёрла, в пыль бы развеяла. Как будто и не было его никогда. Да ведь и пыль от ветра в воздух взвивается, людям глаза от солнца застит.
Вот за такого человека и отдали Сююмбике замуж в третий раз.
Да разве погаснет свеча, если на неё чёрная тень упадет? Да разве затмится солнце, если её тяжелая туча закроет? Не может исчезнуть красота, если её люди хоть раз увидели, да запомнили, да другим рассказать о ней успели. Ему бы от своей знаменитой жены ума, да человечности набираться. Да разве станет чертополох розой, если она подле него вырастет?
Хорошо он выполнял наказ Ивана Грозного. Сделал он последние годы Сююмбике невыносимыми. Напрасно, писал старый Юсуф царю о тяжелой участи своей дочери. Грозный царь был непреклонен, и наказа своего, не отменил. Ждал, что гордая царица на поклон к нему придет.
Не пришла.
А однажды услышала она о взятии Казани, о том, что залиты улицы человеческой кровью, что не пощадили никого, ни детей малых, ни женщин. Вот тогда надломилась она. Поменяла её башня свой золотисто - красный цвет на цвет запекшейся крови. Как будто колючки степного чертополоха вонзились в нее. Да не в платье шелковое, а в самое сердце. Да не было у нее больше сил, чтобы стряхнуть их с себя. Так и стала она жить с занозами кровоточащими. Не довелось ей больше увидеть ни Казани своей, ни Нугайских степей, ни сына своего, ни отца родного. Да недолго ей терпеть осталось. Через пять лет, поднялась она на макушку башни, которую выстроила в своём воображении, оглянулась по сторонам и улетела.
Опустел золотой шар, укрепленный на его шпиле. Опустел мир без своей героини. Улетела она, растаяла в небе, да только соскользнула с её головы шелковая шаль, соскользнула и полетела над землей. И перелетала она из дома в дом, из города в город, из года в год, из века в век. И весь мир узнал о судьбе нугайской красавицы, казанской царицы, героине татарского народа - Сююмбике. О той, которую горячо любил весь народ. И которому, той же любовью платила она.
Вместо послесловия.
В детстве мы играли в одну странную игру. По всей округе мы собирали разноцветные осколки разбитой фарфоровой посуды. Потом, сложив её в кучу, набирали в ладони, и подбрасывали наверх, поворачивая руки, то ладонями наверх, то ладонями вниз, и старались поймать самые красивые кусочки. Мы радовались, когда нам доставались наиболее яркие и большие осколки.
Когда разбивается любимая чашка, всегда больно. Еще больнее, когда разбиваются государства. Но даже из склеенной посуды можно пить воду. Золотая Орда была непобедимой страной, но и она от времени раскололась. Каждая часть её стала суверенной, и как радовались новые царьки, воссевшие на маленьких тронах. А самые мудрые тщетно пытались склеить эти осколки Золотой Орды. Не получилось. А потом эти земли поглотились другими более грозными силами. Сююмбике была одной из тех, кто пытался склеить это государство ценой собственных лишений.
Мы живем с вами в похожее время. Раскололся великий могучий, единый, Советский Союз. Растащили его былую славу местные князьки, радуясь, что им достались самые красивые осколки. А не поглотит ли нас теперь другая более могущественная сила, которая хищно притаилась в ожидании? Все осколки рано или поздно попадают в мусорное ведро. Пока политики играют в стекляшки, не попадут ли осколки некогда великой державы в выгребную яму истории? История всегда развивается по спирали, но никогда не знаешь, что она принесет на новом витке. Не об этом ли напоминает нам такая яркая, и такая пронзительно печальная жизнь Великой ханбике?
Ах, какая была тема! Южная красавица и ханские дворцы, роскошь и богатство, любовь и соперницы, дворцовые интриги и море эротики! Прости меня, читатель. Не об этом я написала. Об этом и так написано - переписано. А хотела я рассказать о женской мудрости и жертвенности. А ещё о любви к Родине. О такой любви, которая больше всего и выше всего, и над которой даже время не властно.
Но не модно это стало, а жаль…