Неизвестным солдатам, увы, не последней войны посвящаю…
Птиц, как далеко дома, здесь не было. И даже с наступлением рассвета они не щебетали радостным разноголосием. Во всяком случае за те три недели, что Сашка провёл в тёплой землянке на краю небольшого аула посредь высоченных гор, равнодушно взиравших голыми буками и тополями с крутых склонов на новую драчку народов. И попробуй-ка, разберись из-за чего в этот раз? Но продрогший за очередных два часа еженощного боевого охранения солдатик, разбираться во всех хитросплетениях политики вовсе не хотел и размышлял только о них – о птицах, по которым так сильно истосковался. И Сашка, конечно же, понимал – ранняя весна. Какие в эту пору птицы? Но всё же там, на берегу родной Балтики, ледяной и такой же блекло-серой в марте, как и теперь скалы окрест, птицы были везде. Уж вечно голодные чайки - наверняка.
Ещё маленьким Сашка с матерью в любое время года и во всякую погоду по воскресениям ходили на песчаное побережье да по многу – многу минут глядели не столько на бескрайнее, грустное море, сколько на хмурое над ним небо.
А, может, это Сашке только казалось так теперь? Из-за невыносимой сырости. А на самом-то деле там, в детстве, было всегда – всегда тепло. Даже в январские и февральские ветра, беспокоящие, а порой сносящие ко всем чертям каждого на своём пути. И лишь ужасно крикливые чайки, нещадно бросаемые ненастьем туда – сюда, неотлучно висели над Балтикой. И, глядя на них, мама каждый раз вспоминала своего дедушку.
Это он, военный лётчик – истребитель, с малолетства приучил её ходить к морю каждый выходной. Правда, суббота выходным никогда не считалась – обязательно генеральная уборка дома, где за неделю, пока работали и учились, всякой дряни накапливалась уйма. Но зато в воскресение, пускай всего на какой-то часик, прогулка вдоль шумного берега была семейной традицией. И мама часто говорила Сашке, как его прадед по долгу лежал на песке да молча смотрел на чаек, снующих под низкими облаками.
Серебром на своих перьях, лениво играющих в лучах солнца они всякий раз напоминали ветерану далёкой войны самолёты. То его первый воздушный бой над Ленинградом, то последний - над Кёнигсбергом, когда с простреленной в нескольких местах рукой, он успел вывалиться из горящей кабины и рвануть кольцо парашюта.
Руку отняли в госпитале, куда доставили без сознания из крестьянского добротного сарая, до которого и смог кое-как доползти, когда приземлился. Немцы уже не сомневались, советская армия вот – вот придёт и лучше будет красного командира сберечь да передать им, чем своим отступающим частям. Эсэсовцы убьют всех. Просто от неуёмной злобы.
Но о счастливом спасении при помощи испуганных и отчаявшихся немцев старый лётчик, наверное, никогда не вспоминал и мама рассказывала только о том, как, глядя на чаек в небе, он видел лишь ураганные воздушные бои над холодными водами доисторической Балтики.
– Стой! Кто идёт?! – увлечённый воспоминаниями, Сашка услышал шаги уже совсем рядом и вскинув автомат, опустил скобу предохранителя.
Готовый принести неуёмное горе в чей-то дом, патрон в патроннике притаился ещё с момента выхода на пост. Так научили сразу, как только Сашка приехал на свою войну.
– Тише ты, – пригрозил сменщик из старослужащих, рядовой Бычков. – Вот только шмальни мне, придурок. Дрых, поди?
– Никак нет, – отрапортовал Сашка, сноровисто вернув оружие за спину.
– А чё орёшь, будто с неожиданности? Не, не хочешь, я тебя менять не стану, мёрзни дальше…
– Не спал я, – упрямо повторил Сашка. – Задумался.
– О чём, воин? О тёлках что ли? – усмехнулся Бычков. – Так тебе ой, не скоро теперь. Мне вот на днях уже, а тебе ещё трубить и трубить.
– О птицах, – ответил Сашка. – Пост сдал.
– Пост принял, – согласился Бычков и долго, внимательно смотрел в спину удаляющегося к землянке духа, прежде чем окликнуть его. – Лихой, постой-ка!
Сашка послушно остановился, не сомневаясь: дедушка заставит отстоять его на посту и за себя.
– Лихой, а вот скажи мне, откуда ты в армии взялся такой?
– Какой?
– Ну, такой вот весь… Фамилия ого-го, а сам пришибленный… Птички там всякие, цветочки, прочая ерунда…
Опасаясь, что Бычков опять станет подтрунивать, Сашка ответил уклончиво:
– Оттуда же, откуда и все. Призвали…
– Призвали. Виноват военкомат, да? – передразнил Бычков. – Все да не все. Я бы вас таких очарованных от армии подальше держал бы. Ладно, душара, иди спать, пока дедушка добрый, а то подъём скоро и опять весь день тупить будешь.
Вырубился Сашка сразу, так и не поняв, разрядил ли оружие. Впрочем, кабы забыл, так сержант Ворохов, ленившийся ходить на смену часовых всего в каких-то тридцати метрах от землянки, но при том пристально следящий за нехитрым процессом от самого порога, напинал бы молодому бойцу от души. Так что автомат Сашка, конечно же, разрядил. Но вскоре зарядил снова.
– Лихой, подъём, – вполз в спящее сознание солдата тихий голос взводного.
Сашка сел и принялся усиленно растирать непослушные, всё ещё спящие глаза.
– С блоком на том краю аула, на дальней дороге который, опять связи нет. Бери катушку и вперёд, пробежись по всей линии, проверь, где разрыв.
Сашка послушно встал и пока искал бобину, окончательно проснулся.
– Понятно, что никакого разрыва нет. Дурная мабута эта опять, поди, ташку из-под грибка на улицу выкинула, чтоб самой под дождём не мокнуть. А он и не лил считай. Но они же там нежные все, в пехоте своей…
Бобину Сашка отыскал под нарами и, стараясь не шуметь, выкатил кое-как да поднял к глазам. Осмотрел: тяжёлая ещё - должно хватить проводов.
– Лихой, ты автомат не забудь. И это, каску с бронником, Лихой, каску тоже. А то помнишь, на той неделе у соседей тоже пацана - связиста снайпер домой отправил, – напомнил командир взвода и не переставая бубнить, привычно извинился. – Скоро уже совсем рассветёт, потому один идёшь, ничего страшного не должно случится. Они же по ночам шакалят и ночью я тебе дал бы кого в помощь, а сейчас, пусть ещё чуть – чуть поспят...
Однако ночью командир взвода тоже никогда и никого в помощь или сопровождение Сашке не давал. В армии у всех свои задачи, и рядовой Лихой – единственный штатный телефонист - линейщик взвода связи сводного мотострелкового батальона. Одному ему и бродить в поисках разрывов телефонного кабеля вокруг неприметного чеченского аула. А в перерывах между основной работой выходить на охрану машин связи: электропитающего Зилка да командно-штабного Газика с неустанно спящим в кунге радистом. Борзым от своей привилегированности детиной двадцати трёх лет от роду, потому как после военной кафедры в институте, и в неизменных, напяленных на голову как попало, огромных наушниках от радиостанции. И ой не тревожный эфир он в них слушал с такой беззаботной улыбкой.
«Кто ишачит в дождь и грязь? Наша доблестная связь. Если нет дождя и грязи, так на них орёт начальник связи», – с трудом переставляя тяжеленые сапоги и через каждые две – три минуты поправляя неудобные, при каждом шаге сползающие на бок бронежелет с каской, Сашка всё вздыхал и вздыхал да, грустно ухмыляясь, медленно продвигался вокруг спящего аула к затихшему блокпосту: «Рожа в мыле, руки в грязи - Вы откуда? Мы из связи».
За то короткое время, что Сашка спал, дождь и в самом деле прошёл несильный, но месиво стало гуще.
Эх, пройти бы нормальным шагом по обычным улицам аула. Однако заходить на вражескую территорию числом менее пяти человек и без сопровождения офицера, категорически воспрещалось. Мало ли к кому из своих родственников внезапно нагрянули ночью боевики? Они же тоже живые и им, загнанным федералами в горы, тоже ведь холодно и кушать хочется. Поэтому по одиночке и даже парами к блокпосту и обратно всегда ходили только по полю, сильно огибая аул – видно тебя хорошо и далеко. До середины пути - ваххабитского кладбища с устремлёнными ввысь пиками, за тобой ещё наблюдают с крайнего поста пункта временной дислокации батальона. А дальше – уже с самого блокпоста, связи с которым нет постоянно и всегда по какой-нибудь глупости. И поэтому идти один Сашка нисколечко не боялся, если только в самый – самый первый раз. Хотя, послушать командиров, так можно подумать, что леса и горы не были вражеской территорией – вона сколь жаждущих мести чехов на пути связиста лежит. Сашка поначалу даже пробовал пересчитать пики на кладбище, но всякий раз со счёта сбивался и в конце концов попросту принял их как должное. Как неотъемлемую и, может быть, даже очень важную деталь войны - без переполненных кладбищ её не бывает.
Сашка остановился, степенно огляделся, задержал взгляд на ближней пике, потом мельком взглянул на другую, на третью и облегчённо перевёл дух. Всё нормально будет – в районе про боевиков уже с месяц никто ничего не слышал. Не служба, а курорт почти – лето бы ещё поскорей. Настоящее, южное. С солнцем и фруктами.
Почувствовав сильную усталость, Сашка захотел было сесть, прямо во влажную прошлогоднюю листву, но, понимая, что подняться через несколько минут сил у него уже не будет, снова вздохнул и пошёл дальше.
А, вообще, по-дурацки как-то вышло всё с этой долбанной армией.
Со школы Сашка хотел быть милиционером и во солдаты даже не стремился. Но в школу милиции, так некстати за год до того повысившей свой уровень до профильного милицейского института, Сашка не поступил – денег у мамы не хватило. Не из блатных семейка, а второго шанса не дали и призвали на срочку уже в октябре. Одним из первых. И мама всё не могла нарадоваться, что солдатит Сашка себе потихоньку в Сибири, да ещё и связистом, чистый всегда, а не на Кавказе в каком-нибудь спецназе.
Мама радовалась, Сашка – нет. Солдатская жизнь не понравилась ему с первого дня и всё, что происходило с ним полгода учебки, он считал откровенным идиотизмом, о чём не боялся говорить вслух, за что и бывал не раз бит да не одними старослужащими, а и офицерами с сопризывниками.
Хотя нет, если совсем честно, то шанс-то был, да только вот сам Сашка, такой весь складный и послушный, вдруг ко всеобщему удивлению заартачился. Родная сестра классного руководителя была замужем аж за подполковником из военного института связи в Санкт-Петербурге. И коли уж так сильно Саша хотел связать свою жизнь с погонами, то, учитывая, что и в военные институты все поступают по большому блату, сыночки полковников да генералов, можно было бы договориться. И стал бы мальчик курсантом совершенно бесплатно. Просто не там, где хотел. Но Саша не хотел.
В армии он себя не представлял от слова «совсем», а уж тем более в войсках связи. Что это и с чем едят её, армию эту и особенно связь? Зачем? Зато армия Сашку представляла в своём строю очень даже ничего себе. И после прохождения курса молодого бойца он оказался именно в связистах, где тонкому ремеслу телефониста - линейщика, старослужащие обучали довольно-таки необычно. Оголённые провода от армейского телефона, брезгливо обзываемого ташкой, деды наматывали на пальцы ног спящих духов и резко крутили небольшую ручку телефона. Убить током не могло, но трясло так, что Сашке становилось яснее ясного – лучше бы он по блату стал курсантом военного института связи. Ну, раз уж всё одно судьбе угодно было напялить на него тяжеленую бобину с проводами и бегом, бегом, всегда только бегом. Каждый божий день километров по пять по сугробам под Новосибирском, где и располагалась армейская учебка.
Измазавшись в грязи, Сашка тщательно проверил весь кабель, но разрыва, как и следовало ожидать, не нашёл.
– Эй, черти, опять телефон выкинули и таблетки намокли? – зная, что в эти сутки на блоке дежурят такие же молодые бойцы, как и он, а потому не боясь получить за дерзость, Сашка уверенно шагнул на территорию небольшого блокпоста.
На то, что ему не ответили, внимания не обратил и, с нескрываемым удовольствием стащив с головы каску да оставшись в тоненькой вязанной шапчонке, в два счёта очутился у промокшего грибка. Армейский телефон – складывающаяся, как чемодан коробочка, был на своём месте и, спасаясь от дождя, никто его не выкидывал, хотя провода, конечно же, были отсоединены.
– Эй, спите что ли, уроды? Родину так проспите…
Улыбаясь необычайной лёгкости обычного своего дела, связист сноровисто подключил провода и через миг, ничего не успев сообразить, вдруг перестал дышать да оказался в кромешной темноте.
– Ты кто? – послышалось вкрадчивое, но говорившего не было видно.
– Связист, – прошептал Сашка, почувствовав, что руку от его рта убрали.
– Один?
– Да, – Сашка понял, с ним говорят не его сослуживцы.
Голос был не солдатским – мальчишеским, а тяжёлым, охрипшим. Гортанным и с явным акцентом. Как Сашка, не говоривший ни разу с местными, потому что и этого командирами не разрешалось, определил чужака, объяснить он не смог бы, но зато вспомнил, что на подходе к блокпосту у него никто не спросил цифровой пароль. И ему бы уже тогда остановиться да осмотреться повнимательнее, а он…
С него сняли автомат и в бешено пульсирующие виски пролезло-таки обжигающее слово «плен», но страшно не стало. На смену этому слову, будто бы Бычков самому Сашке всего час назад, пришли другие слова: «А где солдаты с блока? С ними что?»
– Почему один?
И вот тут уже и стало страшно. Очень.
– Не знаю я… – губы затряслись, а слова стали путаться, словно это не невидимые боевики допрашивали Сашку, а он оправдывался перед мамой за очередную двойку по алгебре. – Связи не было… Товарищ младший лейтенант сказал… Проверить…
– Сколько вас в лагере? Бронетехника какая? Гранатомёты, пулемёты? Сколько?
– Я не знаю, дяденька… Я… Я связист… Рядовой я…
– Да, ты не трясись, не трясись так сильно, связист. Не знаешь и не знаешь, и ладно. Мы тебя не больно убьём…
– Я правда – правда не знаю…
– Да, не больно, – подтвердили из темноты. – Мы же не звери какие, чтобы мучить. Мы тебя также, как этих вот, которые тут до тебя бдели - бдели, да всё и пробдели…
– Заткнись ты, достал, – осадил первый голос второго. – Скажи, связист, а разве командиры ваши не учат вас, что на посту спать нельзя?
– Учат… – по щекам поползло тёплое, влажное и вместе с этим не надежда, нет, но что-то отдалённо на неё похожее. – Дяденька, отпустите… Пожалуйста…
– Отпустим, отпустим, солдат… Ты не бойся… Тебя как зовут?
– Саша…
– А фамилия?
– Лихой…
– Лихой, – тесное помещение взорвалось изнутри хохотом сразу нескольких глоток. – Мама, папа есть, Лихой? Деньги есть? Смогут за тебя заплатить?
– Мама у меня только, а денег нет, – в горле встал ком и рыдать, хоть и очень хотелось, не получалось, а слёзы всё душили и душили так, что боевикам и не придётся убивать его самим. Так захлебнётся. Сам.
– А откуда ты, связист?
– Из Светлого, – прошептал Сашка, ощущая, как горло сжимается в страхе всё сильнее и сильнее.
– Откуда? Где это?
– Из Светлого, – повторил Сашка. – Калининградская область, на море прям… Балтика…
– Балтика, – задумчиво протянул невидимый голос. – А зачем тогда тебе, солдат, моё море, Чёрное, если у тебя есть своё? Зачем ты пришёл на мою землю? Чего тебе не хватало на своей…
– Я не знаю… Я не знаю, правда, дяденьки… – спазм рассосался неожиданно, и связист зарыдал от отчаяния.
– Так и Балтика не его море. У поганой Москвы, вообще, ни моря, ни земли нет. Она у всех всё украла. У немцев, у нас, у поляков, у казахов…
– Неправда… Врёшь… Всё врёшь, гад, – неожиданно прохрипел кто-то внизу, на полу и сквозь слёзы Сашка вдруг разглядел в темноте шевелящееся тело, из-под которого что-то медленно выкатилось.
Как волшебный клубок – спаситель в забытых давным - давно детских сказках.
– Граната! – страшно заорал боевик, но Сашка услышал не его, а полуживого солдата на полу:
– Беги, связист…
Ощутив ослабшую хватку убийцы, Сашка рванулся изо всех сил, больно обо что-то ударился и в долю секунды очутился на улице, где вовсю разгорался новый чеченский день - бесстыдник, обещавший скорый мир так же лживо, как и прошедшие его братья.
– Сюда! Сашка, сюда! – донеслось со стороны наперебой и связист, остолбенев, не сразу узнал голоса Бычкова и Ворохова.
– Сюда, Лихой! Сюда! Да не стой же ты, придурок! – кричал уже силуэт взводника и последующего через мгновение взрыва Сашка не услышал.
Потом он, оглушённый восемнадцатилетний мальчик с острой болью во всём теле, но абсолютно обескураженный от своего счастья быть живым, лежал на носилках рядом с развороченной постройкой маленького блокпоста, под грудами которой остались лежать вместе ничем непримиримые враги – три русских солдатика и несколько боевиков. Этими же камнями с досками сильно побило и Сашку, но его вскоре вытащили из-под завалов. И теперь вокруг суетливо бегало много военных и милиционеров, а неподалёку от них за происходящим внимательно наблюдали местные мужчины.
Чеченцы, и Сашка догадывался, это они предупредили батальон о захваченном блоке – им разборки с федералами не нужны. Но о чём они думали теперь? Впрочем, ясно же, что и они просто-напросто устали от долгой войны. Гораздо сильнее Сашки. Но у них, в отличие от него, выбора не было. За них решил кто-то, а за себя он решал сам.
Он мог не ехать на Кавказ, отказаться от командировки и при распределении из учебки продолжил бы тянуть лямку где-нибудь в Приморье – чем не родная Балтика? Но Сашка выбрал иное и зачем-то поехал на войну. Для чего? Доказать себе, что не маменькин сынок, а мужчина и воин? Так, на боевые, за редким исключением, связисты почти не ходят и всю командировку торчат в опостылевшем пункте временной дислокации – как же тут проверишь свою удаль. А, может, всё было куда сложнее и непостижимее умом солдатика – связиста? Нет, ответов на свои же вопросы Сашка не знал, как не знал и тех, кто только что хотел забрать его жизнь, и того, кто эту жизнь ему подарил.
Связист в сильно испачканном камуфляже, с надёжно перебинтованной в несколько слоёв головой и рукой на такой же перевязи, просто лежал и не мигая смотрел на далёкий и прекрасный город. Хорошо разглядеть его возможно было только ночью, а с наступлением дня, как и сейчас, он без следа растворялся в сизой дымке, накрывавшей его вместе с безмерно уставшими от вражды горами и единственной в этих местах неказистой дорогой, связывавшей между собой Чечню и Дагестан.
Через час на этой дороге возникнет новый блокпост с реющем на ветру российским знаменем, и вскоре Сашка Лихой опять будет ходить вокруг аула мимо кладбища неотомщённых боевиков, выискивая в непролазной грязи обрыв кабеля да, околевая по ночам на посту. И смотреть на мирные огни южного красавца Хасавюрта да искренне улыбаться им, наверняка зная, война обязательно когда-нибудь кончится. Он вернётся на песчаный берег Балтийского моря и долго – долго, как прадед, будет смотреть на чаек.
Только старый лётчик видел в них самолёты и воздушные бои, а связист будет видеть лишь прекрасных, сильных птиц, как тот орёл, что парил теперь высоко над ним. И вместе с птицами Сашка отныне и всегда - всегда будет ценить такой невозможно хрупкий мир людей. Мир, что в любую секунду может снова взорваться и оглушить…
2023 год, г. Новосибирск