Викторина здесь:
Сырым ветром тянуло с моря, и белые камни Херсонеса дышали холодом тысячелетий. Был 1900 год. Весна в Крыму только начиналась — не яркая, а сдержанная, с тяжелым небом и соленым запахом волн.
Через древний проем — грубо сложенные блоки, пережившие империи, — открывался вид на одинокую колонну и дальше, на возвышении, уже стоял Свято-Владимирский собор. Его купол тускло золотился под серым небом, и казалось, что он здесь всегда — как продолжение этих камней, как завершение долгой истории, начавшейся еще с античных времен.
Маленькая Анна, которой было всего десять лет, остановилась у двери. Она была серьезна не по годам — с тем вниманием к миру, которое чаще встречается у взрослых, чем у детей. Её взгляд задержался на человеке с мольбертом.
Он стоял неподвижно, словно врос в землю, и писал. Быстро, резко, как будто боялся не успеть.
Анна подошла ближе.
— Что вы рисуете? — спросила она.
Он не сразу ответил. Кисть его задержалась в воздухе, затем он отступил и посмотрел на холст, как на нечто чужое.
— То, чего еще нет, — произнес он.
Анна перевела взгляд с картины на реальность.
— Но там уже есть собор, — сказала она, указывая на Свято-Владимирский собор, стоящий за колонной. — Вы его не так рисуете.
Художник слегка улыбнулся — не весело, а как человек, которому известна некая тяжелая тайна.
— Верно, — сказал он. — Этот собор уже стоит. Но тот, что я пишу… — он сделал легкое движение кистью, — будет стоять потом.
Анна снова посмотрела на холст.
Там, за той же колонной, за тем же проемом, возвышался собор — но другой. Он был похож, но строже, чище линиями, как будто в нем было меньше тяжести и больше памяти. Купол его светился иначе — не от солнца, а будто изнутри.
— Его построят? — тихо спросила она.
— Да, — ответил он. — После того, как этот исчезнет.
Анна нахмурилась.
— Как исчезнет?
Он посмотрел на нее внимательно, почти с жалостью.
— Время не щадит даже камень. Иногда люди сами помогают времени.
Ветер прошелся по развалинам, зашуршал в траве.
Анна сжала пальцы.
— Значит, этот собор разрушат?
Художник не ответил прямо.
— Представь, — сказал он, — что история — это не прямая линия, а круг. Люди строят, разрушают и снова строят. Иногда новое похоже на старое. Иногда — лучше. Иногда — просто другое.
Он снова повернулся к холсту.
— Я рисую не разрушение, — добавил он. — Я рисую возвращение.
Анна подошла ближе. Она смотрела на мазки, на линии, на странную уверенность, с которой он писал будущее.
— А откуда вы знаете, каким он будет? — спросила она.
— Я не знаю, — ответил он. — Я вижу.
Он замолчал, затем добавил:
— Иногда художник должен идти впереди времени. Даже если его не понимают.
Анна долго смотрела на картину, потом — на настоящий собор. Ей вдруг стало тревожно, будто она прикоснулась к чему-то слишком большому.
— А почему вы здесь? — спросила она. — В Херсонесе?
Он усмехнулся.
— Потому что здесь все начинается. Здесь крестили князя Владимира. Здесь земля помнит больше, чем люди. Здесь легче всего увидеть, как одно время сменяет другое.
Он сделал паузу.
— И потому что я хотел встретить тебя.
Анна удивленно посмотрела на него.
— Меня?
— Да, — сказал он спокойно. — Ты будешь писать. Не сейчас. Позже. И твои слова тоже будут хранить время.
Она ничего не ответила. Но в ее взгляде появилось нечто новое — как будто она услышала не просто слова, а предсказание.
Ветер усилился. Где-то за стенами глухо ударила волна.
Анна снова посмотрела через каменную дверь: колонна, старые плиты, Свято-Владимирский собор — настоящий, тяжелый, сегодняшний.
Потом — на картину: тот же вид, но уже другой мир.
— А как вас зовут? — спросила она наконец.
Художник отложил кисть, вытер руки и, слегка склонив голову, ответил:
— Казимир Малевич.
Имя прозвучало просто, почти незаметно — но в нем уже была та сила, которая однажды изменит само представление о том, что можно назвать искусством.
Анна молча кивнула.
Она еще не знала, кем станет. Но уже чувствовала: этот разговор — как тот собор на картине — принадлежит не только настоящему.