Я знаю одного человека, которого СВО сделало счастливым. Он, правда, не житель Донбасса, но сам факт уже радует.
Утром 24 февраля 2022 года мало кому известный историк, профессор Йельского университета Тимоти Снайдер проснулся знаменитым.
Он специализировался на истории стран Восточной Европы и потому был не замечаем всем «прогрессивным человечеством». И тут на тебе – ставка сыграла.
Дело в том, что Снайдер не является историком в ограниченном смысле этого слова – хранителем кучи сомнительной достоверности фактов. Он имеет собственное представление и собственную методологию анализа и прогнозирования эволюции стран Восточной Европы и в частности – России.
Вообще, человек, способный обосновать реальность и тем более спрогнозировать ее развитие может быть кем угодно, кроме как историком. А вот тут такое счастливое исключение.
Короче, Снайдер спрогнозировал именно то развитие ситуации вокруг и с участием России, которое мы сегодня наблюдаем (ох, как надоел эзопов язык, но таково требование времени)
В том, что сегодня происходит, согласно Снайдеру, виноваты обе стороны. В качестве второй стороны имеется ввиду естественно не Украина, а западная цивилизация как таковая.
Но обо всё по очереди.
«На рубеже нового века американцам и европейцам предложили выдумку о “конце истории”. Я буду называть ее политикой предопределенности: будущее похоже на настоящее, законы прогресса известны, альтернатив нет, и поделать с этим ничего нельзя. В американской капиталистической версии “политики предопределенности” природа породила рыночную экономику, рынок родил демократию, а та принесла народам счастье»
Надо сказать и поздний СССР до своего распада в 1991 году предлагал собственную версию политики предопределенности - ход событий заранее известен; на смену капитализму идет социализм, а за ним коммунизм, партийные лидеры уже знают в подробностях, как все будет. В общем, как у Летова – «Он наступит скоро, надо только подождать…»
Крах коммунистической версии предопределенности был воспринят Западом как доказательство правоты своего варианта, а не как сигнал дефективности концепции как таковой. Хотя последующий опыт России, Белоруссии, отчасти Украины (пока народ не взял судьбу страны в свои руки) и уж тем более Ливии с Ираком показал, что крушение одной системы не оставляет после себя вакуум, в котором природа порождает рыночную экономику, а та, в свою очередь, – права человека. Есть различные варианты. И число их точно больше двух.
«Четверть века после падения коммунистических режимов американцы и европейцы рассказывали друг другу о “предопределенности” – и так воспитали поколение “миллениалов” без истории»
Дальше произошло закономерное: поколение «ждунов» не придало должного импульса экономике, что привело к усилению неравенства и утрате общего ощущения будущего, как улучшенного дня сегодняшнего.
Провал политики предопределенности привел к иному восприятию времени: к политике вечности.
«В отличие от “предопределенности” (пророчащей всем без исключения “светлое будущее”), в рамках “вечности” какая-либо одна нация или государство помещается в центр мифа о непорочности. У линии времени нет направленности, нет будущего: время циклично, и мы вновь и вновь сталкиваемся с одними и теми же угрозами. В условиях “предопределенности” никто не несет вины, потому что мы знаем: все устроится само собой. А в “вечности” никто не несет ответственности потому, что враг у ворот – и пребудет там вечно, что бы мы ни делали»
«“Политика вечности”, как и всякий случай бессмертия, начинается с установления собственной исключительности: все, что ни есть – это зло, кроме меня самого и моей группы, поскольку я есть я, а эта группа – моя. И пусть всех остальных сбивают с толку, околдовывают исторические факты и страсти: мой народ блюдет внеисторическую невинность. Поскольку добро незримо и заключено в нас, единственный образ наших действий состоит в защите невинности, и здесь мы не постоим за ценой.
Известная картина?
Адепты “политики вечности” не собираются жить дольше, счастливее или плодотворнее. Они усматривают в страдании признак праведности, если считают, что остальные страдают еще сильнее. Жизнь отвратительна, жестока и коротка. Удовольствие от жизни сводится к тому, что жизнь других можно сделать еще короче, беднее, лютее и отвратительнее»
Классическим образцом и проводником политики вечности сегодня валяется Россия. Причем Снайдер даже указывает дату окончательного «обращения» руководства России – 2012 год, год утверждения Путина на очередной и очевидно неконституционный срок.
«И пусть “политика вечности” не способна принести бессмертие ни Путину, ни кому-либо еще. Однако она может вытеснить остальные идеи. Это и есть “вечность”: снова и снова одно и то же, скука и монотонность, любимые адептами из-за иллюзии, будто “вечность” принадлежит исключительно им»
Причину конфронтации России с западным миром Снайдер видит в попытке российского руководства экспортировать свою политику вечности вовне:
«В 2010-х годах российское государство превратилось в клептократию, стремящуюся к экспорту “политики вечности”, чтобы подорвать фактуальность, укрепить неравенство и усилить соответствующие тенденции в Европе и США»
И самое интересное, что Запад оказался уязвим перед этой «заразой». И именно по той причине, что политика предопределенности максимально ослабила гражданскую сознательность и, как следствие, сталкиваясь с серьезным испытанием, норовит схлопнуться в политику вечности.
«То, что произошло в России, может случиться и в Америке и Европе: закрепление вопиющего неравенства, подмена политики пропагандой, переход от “политики предопределенности” к “политике вечности”. Российские лидеры смогли увлечь европейцев и американцев в “вечность” потому, что Россия добралась туда первой. Российские лидеры знали слабые места американцев и европейцев, поскольку прежде отыскали их у своих соотечественников и воспользовались ими»
На счастье Запада, между «Сциллой» и «Харибдой» есть зазор.
«Между “предопределенностью” и “вечностью” находится история, о которой размышляют и которую населяют индивиды»
Есть территория, которую в другой своей работе Снайдер назовет «кровавыми землями», где жива история, где нет места ни предопределенности, ни вечности, где в борьбе идей и в муках творчества определяется будущее.
Именно эти земли стали сегодня объектом жесточайшего нажима со стороны «Империи вечности» и плохо скрываемого неприятия «Сообщества предопределенности», только из соображений собственной безопасности не допускающего их полного уничтожения. Уже больше года длится кровавое противостояние и конца ему не видно. Ибо это противостояние онтологическое.
Разрешение ситуации Снайдер видит только в возращении политического, в отказе западной цивилизации от троянской предопределенности:
«История может и должна быть осмыслена с политических позиций – в том смысле, что она открывает пространство между “предопределенностью” и “вечностью”, удерживая нас от дрейфа от одной к другой и помогая понять, когда именно мы способны изменить положение»