В музей принесли фарфоровую балерину. Дарительница сказала: «Она ссоры в дом приносит». Я оставила её у себя. И вдруг заметила: когда статуэтка на виду, люди вокруг начинают злиться на пустом месте.
Галина Степановна передавала статуэтку как передают бомбу — быстро, с облегчением и не глядя. «Забирайте, Анна Семёновна. Красивая, конечно, но… тяжёлая. От неё в доме как сквозняк ходит — все цепляются, ссорятся». Я, естественно, отнеслась к этому как к суеверию. Пока сама не попала под её холодное, фарфоровое обаяние.
Статуэтка была работой тонкой. ЛФЗ, вероятно, 50-х годов. Балерина в длинной пачке, на пуантах, руки изящно изогнуты над головой. Лицо — правильное, фарфорово-белое, с лёгким румянцем и странным, застывшим выражением. Не улыбка, а намёк на неё. Взгляд пустых голубых глаз будто скользил поверх всего.
— Красота, — цыкнул Петрович, рассматривая её у меня на столе. — И морока. Пыль собирать. Куда поставим-то? — Пока тут пусть постоит. Разберёмся с документами.
Первым «сквозняком» стал наш постоянный посетитель, тихий краевед Николай Фёдорович. Он зашёл спросить про старые планы города, и пока я искала папку, его взгляд зацепился за балерину. — Новое приобретение? — спросил он. — Дар. — Гм… — он прищурился. — Знаете, у моей тётки была такая. Пока стояла — житья не было от соседей. Сплошные склоки. Потом разбилась — и будто шторм утих.
Я вежливо улыбнулась, списав на ещё одно странное совпадение. Но уже через час мы с Петровичем, обычно действующие как слаженный механизм, вдруг резко поспорили из-за пустяка — из какого крана лить воду в чайник. Спор был дурацкий, злой, с обидными подколами. Мы замолчали, удивлённые сами собой. Взгляд мой снова упал на балерину. Она стояла, безразличная и прекрасная.
На следующий день позвонила Ольга, моя помощница по музейной работе, по видеосвязи. Мы начали обсуждать план новой виртуальной выставки, и с первых минут разговор не клеился. Ольга язвительно критиковала каждую мою идею, я огрызалась. Наконец, она взорвалась: «Аня, да что с тобой? Ты как с цепи сорвалась!» И тут я поняла: экран ноутбука стоял так, что за моей спиной в кадр попадала та самая полка с балериной.
— Подожди, — сказала я. — Сейчас.
Я встала, взяла статуэтку и убрала её в глубь шкафа, за стопки бумаг. Вернулась к камере. — Прости. Продолжаем. И разговор наладился. Словно плотная туча развеялась.
После этого я начала эксперимент. Неосознанно. Ставила балерину на видное место, когда шли сложные переговоры с поставщиками или обсуждение графика с требовательными коллегами из управления культуры. И отмечала про себя: да, голоса становятся резче, аргументы — придирчивее, атмосфера накаляется быстрее. Убирала её — и градус напряжения падал.
— Петрович, — спросила я однажды, — ты чувствуешь что-то… странное от этой фигурки? Он, чистя щёткой старый утюг, покосился на шкаф. — Чувствую. Что она не на своём месте. Вещь с историей. А история, видать, с душком.
Это заставило меня копнуть глубже. Я позвонила Галине Степановне. Под предлогом уточнения данных для акта дарения спросила: от кого к ней перешла статуэтка?
Голос женщины на другом конце провода стал тише. — От матери. А ей… от её лучшей подруги, Веры Ивановны. Они с мамой дружили со школы, потом работали вместе в бухгалтерии. Всю жизнь. А эта балерина… Вера Ивановна привезла её из Ленинграда, в подарок маме. Дорогой, шикарный подарок. — И что же? — И… мама стала её моему отцу показывать. Мол, смотри, какой подарок, какая тонкая работа. А он… он был человек простой. Но начал эту балерину хвалить. Слишком часто. А Вера Ивановна была незамужней, артистичной. И в маме что-то перевернулось. Родители не ссорились, нет. Холодок какой-то появился между ними. Потом мама заболела, Вера Ивановна ухаживала. А балерина стояла в серванте. И мама перед смертью сказала мне: «Отдай её, Галя. Она не для нашей семьи. В ней ревность живёт».
Я слушала, и у меня мурашки пошли по коже. Не мистика. Психология. Тень.
— Ревность? — переспросила я. — Ну да. Мама, я думаю, ревновала папу к подруге. Из-за этого самого восхищения. И этот… этот холодок, он в вещь впитался. Я сперва не верила. А потом мой муж, всегда спокойный, как удав, начал из-за мелочей на меня рычать, стоило мне только эту балерину на стол поставить — для красоты. Пока не убрала в шкаф. Всё прошло. Сыну моему она тоже не понравилась. Говорит: «Убери, мам, на неё смотреть тоскливо». Вот я и решила, только в музей. Пусть хранится.
Я поблагодарила её и положила трубку. Достала статуэтку из шкафа. Смотрела на это прекрасное, холодное лицо.
В неё не вселился дух. Она была порождением эмоций. Сильная, гнетущая, невысказанная ревность женщины, которой подруга сделала этот подарок. И в тот же момент ненавидела её за то восхищение, которое этот подарок вызывал у мужа. Эмоция, ставшая частью истории вещи. Как запах, который не выветривается.
Люди, чувствительные к атмосфере, улавливали этот «запах». Он действовал как раздражитель, пробуждал их собственные мелкие обиды и дурные настроения. Балерина становилась не причиной, а катализатором.
— Ну что, — сказал Петрович, заглянув в кабинет. — Расколдовали? — Не колдовство, Илья Петрович. Человеческие эмоции. Обычное грязное бельё, которое повесили сушиться на музейную вешалку. — Значит, в экспозицию не пойдёт? — Нет. Она пойдёт… на реабилитацию.
Я поставила её не в общий зал, а в маленькую комнатушку, где у нас шла выставка «Театр в провинции: афиши, билеты, воспоминания». Балерина встала среди пожелтевших фотографий самодеятельных артистов, среди афиш о «Лебедином озере» в клубе «Дружба». Она стала частью другого контекста: искусства, мечты, творчества. Без тени частной, горькой драмы.
И знаете что? Теперь на неё никто не жалуется. Напротив. Посетители говорят: «Какая изящная!». Видимо, коллективное, светлое чувство от всего зала перевесило тяжёлый осадок одной старой истории.
Вечером я сказала Петровичу: — Выходит, правду говорят: вещи впитывают энергетику. — Впитывают, — согласился он, наливая чай. — Только энергетика эта — не магия. Это память. Наша с вами, человеческая. Грязная, смешная, прекрасная. Музей он как раз для того и есть, чтобы эту память не выбросить, а… переосмыслить. И чаёк вон от этого самовара, — он потыкал в очищенный им экземпляр, — почему-то вкуснее. Хотя он самовар-то, наверное, не одну ссору видел.
Мы выпили чай. А балерина танцевала в тишине музейного зала, постепенно забывая, что её когда-то использовали как оружие в тихой, женской войне. Её война кончилась. Остался только танец.
Ваша Анна.
Вопрос к вам: А у вас была вещь-«катализатор», которая необъяснимо меняла атмосферу в комнате или в отношениях?
#провинциальнаяхроника #жизненнаяистория #психология #вещь #память #ревность #фарфор #балерина #музей #атмосфера #рассказ