На серой полусгнившей лавочке, на самом солнцепёке сидит мужик. На вид ему лет семьдесят, но это только на вид. Всего месяц назад Шура - мозговой центр, как прозвали его бабы за поразительное умение организовать пьянку или найти тридцатник на полторашку очумеловки - вышел на пенсию. Одуревший от безделья, он жарился на солнышке в ожидании того, кто согласится составить ему компанию, - в кармане шуршали остатки только что полученной пенсии.
- Вот чудно, - рассуждал он сам с собой, - на работу не ходил, хребет не ломал, с бригадиркой не лаялся, а денег целый карман, пей не хочу. И Зоя молчит, а чего ей орать, отвалил же на пропитание, столько отвалил, сколько ей за последние годы и во сне не снилось, даже прослезилась от счастья. Вот-вот побежит в магазин кошельком трясти. Эх, житуха наступила! Токо бы и жить!
Шура сдвинул на затылок старую, привезенную снохой с курорта соломенную шляпу, весь край которой отошёл и размухлился, почесал высокий, в глубоких залысинах лоб, зевнул и вытянул ноги. Куры, копошившиеся под лавочкой и около, будто горох рассыпались в разные стороны, только петух, рябой, неповоротливый, странным образом похожий на самого Шуру, топтался на месте, распустив крыло и изготовившись к бою, выказывал все стороны своего героического характера.
Шура взял палку, стоявшую тут же на всякий пожарный случай, и шуганул его, куры в панике отскочили ещё дальше.
В это время по деревне, по узенькой асфальтовой тропочке шёл парнишка – Маньки-разведёнки сын. Он недавно вернулся из армии, гулял положенный ему месяц, отсыпался, отвыкал, как говорила Зоя, от морской болезни, мол, служил в Морфлоте и заразился, чуть что, сразу рвёт. Деревня уж ему и прозвище дала – Матросскин.
Шура хотел было пропустить его мимо, сделать подлый ход - не заметил, да и все, для чего наклонился чуть не до самой земли и начал чертить очутившейся в руках палкой какие-то знаки.
И прошел бы парнишка мимо, и Шура просидел бы на этой лавочке до обеда, так как пить в одиночестве не любил, да и не хотел, завалился бы после обеда в чулан, в холодок, так бы и день скоротал. Всё, пожалуй, так бы и случилось, если бы вдруг не раздалось из тополиных зарослей на задворках детского сада:
- Матросскин! Мы здесь…
Шура так и кувыркнулся со своей лавочки, нутром поняв, что там, в чапыжах, давно уже собрались мужики и празднуют «масляную неделю», а его, Шуру, не зовут, игнорируют, значит.
Он присел на корточки и, прячась, таясь, стараясь не шуметь, гусиным шагом пошёл с тыла. Подобрался, затих, чтобы узнать все тайные намерения бывших собутыльников. Услышал, как Матросскин сказал негромко:
- Там Шура на лавочке… Хотел позвать…
- Да чего его звать, был мозговой центр да весь вышел. Не работает теперь, кто ему в долг даст? Да и шабашек у него нет…
И вот тут Шура поднялся во весь свой метр с кепкой рост, навис над сидевшими на чурбаках мужиками, выгреб из кармана горсть мятых десяток - заначку от своей первой пенсии - и веселым листопадом пустил по ветру, а сам повернулся и заковылял обратно к лавочке, всей спиной выказывая кровную обиду. Но краем глаза он всё-таки отметил, как Матросскин кинулся в крапиву собирать десятки. Лавочку опять облепили куры во главе с вконец обнаглевшим петухом.
Не прошло и пятнадцати минут, как вся компания вместе с очумеловкой и скудной закуской перекочевала в Шурин предбанник.
Когда примирение окончательно состоялось и пошли разговоры на разные философские темы, Шура опять почувствовал себя мозговым центром, избрав на этот раз темой для дискуссии деревенских петухов.
- Вы что думаете, - говорил он, - запустив пятерню в остатки некогда пышной шевелюры, - вот сдох человек, закопали его, могилку лопатами прихлопали, цветочки положили и всё?
Мужики вытаращили глаза, поглядели на пустую бутылку из-под очумеловки, которая валялась в ногах, зажали животы, а Матросскин, тот сразу заметался со своей морской болезнью и выблевал прямо на угол бани.
Шура хрипло засмеялся:
- Да не о том я, не о том. Не о брюхе, о душе. Тело-то закопают червякам на переработку, а душа? Душа-то она, как мыльный пузырь, к небу полетит. И ежели которая долетит, не лопнет, возьмут её там на учёт, чтобы потом опять послать на землю. Ей же легче, она уже всё тут знает… Но вот последнее время я всё думаю, что не все души обратно-то в людей возвращаются.
- Что-то ты заврался, дядя Шура, - возразил Матросскин, бледный от своей проклятой болезни, - на солнышке, наверное, перегрелся, мозги распухли. Существует теория о переселении душ, ты случайно не её начитался?
- Да нет, пацан, - мотнул головой Шура, я на последней теории ещё в четвёртом классе крест поставил. В том-то и дело, что я до всего этого своим умом дошёл. Наблюдаю я…
- И когда ты, леший, наблюдать успеваешь? Не просыхаешь каждый день, опять уж залил зенки-то, успел! Появившаяся внезапно Зоя порушила дискуссию, так складно было наладившуюся. Шура, прищурив один глаз, поглядел на нее, мотнул головой и прищелкнул пальцами.
- Зойка, иди, куда шла, не порть беседу…
Зоя в больших валенках, которые не снимала и летом из-за проклятого ревматизма, скрутившего колени, поняла, что мужу попала шлея под хвост, а в такую минуту лучше с ним не спорить, можно и леща схлопотать. Она обречённо покачала своей рано поседевшей головой и побрела в огород, бурча под нос и проклиная свою неудавшуюся жизнь, которую на корню загубил этот пьяница и кровопийца.
А Шура, избавившись от помехи, как ни в чём не бывало, продолжал тешить разомлевших мужиков.
- А ежели душа вселится, к примеру, в петуха? Думаете, не бывает? Бывает, да ещё так в другой раз бывает, что мало не покажется. Помните, у нас был Витька-пожарник. Золотой мужик, любое дело знал, из ничего чего умел сделать. Одну фальшь имел - как случится у него перебор, так обязательно с кем-нибудь схватится за воротки. Может - не может одолеть, а вцепится зубами и ногтями, катается по земле, а не отпустит. Только и спасало, что шланг с водой. Бывало, запустят мужики один конец шланга в пруд, а другой на Витьку и начнут качать. Льют, льют, пока мысли свежие в его дурную башку не вступят, тогда соскочит, бывало, и побежит, куда глаза глядят. Шибко воды боялся, хоть и пожарник.
- Ну, дак и чего, и при чём тут душа? Если бы у Витьки была она с мыльный пузырь, так уж точно бы до неба не долетела, лопнула по дороге, паршивый был мужик, хоть и умелец.
- Эх вы, так и не поняли, к чему я про Витьку-то… А к тому, что приехала однажды к магазину машина - куриц навезли откуда-то. Бабы с корзинами кинулись туда. И моя - тоже кинулась, рот-то там раскрыла и вот вместо семи куриц принесла домой шесть…
- Обманули? Дак бежала бы…
- Да не то чтобы обманули, а может и обманули – не знаю. Только седьмой-то оказался петух. Вот и решай, объегорили али нет. Откуда она, торговка-то, знала, что мы без петуха маемся?
- Да…Гипноз…, - промычал из угла Леха-паровоз.
- И я говорю, что не чисто тут. Обрадовались мы поперву-то, как же, хозяин в проулке появился, чужих всех разогнал, расчистил территорию, не поверишь, доски когтями переворачивал, курицам червяков добывал. Зойка моя нарадоваться не могла.
- Ну и чего?
- Дак ничего, пришла только однажды в слезах и соплях, кровь по ноге рекой, все коленко разодрано, хорошо хоть валенки спасли, а то бы… А ежели б в глаз? Вообщем, сдурел наш новобранец. Начал налетать на встречного и поперечного. И даже на меня пытался. Ну, я-то не церемонился, ожег его один раз палкой, так он и упал замертво. «Иди, - говорю Зойке, - щипли, вечером свежую курятину хлебать будем». Она пошла, наклонилась над ним, а он глаз-то и открыл. Она заревела, взяла его за крыло, перетащила в курятник. Оклемался к утру, опять ходит по проулку хозяином, кокочет, порядки наводит, курицы у него все по струнке, когда зерно клевать, когда топтаться, когда яйца нести - всё знают, приучил. Однако худо, привычку свою - драться, никак забросить не мог. Да налетал всё исподтишка, сзади. Приехали зять с дочкой, девчонок привезли, а мы их и на улицу выпускать боимся. До чего дошло…
- И управы никакой? Шура, ты же мозговой центр.
- Центр, центр, какой там центр. А вот зять мой - это центр. Вовек не догадаетесь, какую он на него управу нашел…
- Связал? - брыкнулся Колька, которого жена пьяного всегда вязала и к дверной ручке притягивала, чтобы больше никуда не убежал, чтобы не искать ночью. Протрезвев, он просил: «Катька, развяжи, не уйду я теперь никуда». Грел чай, пил вприкуску и забирался под тёплый бок жены, до утра в семье возникали любовь и доверие, а с утра всё повторялось снова.
Поэтому Шура только хмыкнул, услышав Колькину реплику.
- Нет, брат, он похлеще удумал. Набрал он раз в насос воды и саданул по петуху. Вы бы видели, как тот бежал по проулку, ткнулся головой между рейками и замер. Так до самого вечера и сидел, пока гости не уехали. Вот тут я и вспомнил Витьку…
- А петух-то, петух-то что…
- Да ничего, так водой и оборонялись до самой осени, а потом зарубили, отпустили его душу на волю, ежели долетит, так, может опять к кому вернётся.
- Врёшь ты всё, Шура… Врёшь… Лучше дал бы до получки тридцатник, я бы ещё сбегал…
Сидевший в углу на вениках рябой мужичонка повертел в руках мутную стопку, покачал головой:
- Я больше не питок, совсем желудок скрутило, сдохну, поди, скоро… Как ты думаешь, Шура, долетит моя душа до неба?
Проходившая мимо Зоя, услышав обрывок разговора, рассмеялась:
- Долетит - долетит и обратно вернётся, хорошо, если вселится в мужика - одним пьяницей больше, одним меньше - эка невидаль. А вот если в петуха… Вот смеху-то будет, как он свою глупую голову зачнёт в бутылку запихивать…
- Почему в бутылку? - возразил Шура. - Найдёт способ, курицы помогут, выроют какую-нибудь баночку и в неё нальют. Ещё и закусить червяка дадут, не все же такие подлые, как ты, Зойка.
Не обратив внимания на издевательский тон реплики, Зоя продолжала травить мужа:
- Дадут, дадут да ещё поддадут. Ты вспомни-ко, как у нас курицы петуха насмерть заклевали. Знать, было за что… А? Помнишь?
Шура помнил. Да и как было забыть того несчастного, которого курицы загоняли в угол, и каждая норовила клюнуть его в белесый пушистый гребень. Выклевав до крови, а потом и до темечка, согнали его в могилу, вернее, в овраг, куда Зоя носила разную рухлядь.
- Слаб был, - возразил Шура и всхлипнул. Против баб не устоял. А ведь это последнее дело, коли мужик от баб оборониться не может. Знаю такие случаи (Шура делал ударение на второй слог, и речь его сразу обретала какой-то иной, учёный смысл).
Мужики оживились, стали вспоминать своих дружков, ушедших в сырую землю раньше положенного срока. Кто-то утонул, кто-то замёрз, у кого-то просто в желудке случился пожар, всё от той очумеловки, и сжёг всё до посинения лица.
- А все бабы… Грызут, грызут, то не так, это не эдак… То денег мало принёс, то от начальства не мог отбояриться, то обновку ей к празднику не купил, - кипятился опять Коля. - Так вот и сводят мужиков в могилу. Помните Вольдемара-книжника, прямо на столбе в огороде у себя веревочку надел. А всё из-за чего? Деньги на книжки израсходовал, шибко любил это дело. А они и кинулись на него всем скопом - и жена, и дочка, и тёща. Говорят, собака и та лаяла, а потом уж только завыла, когда он глаза закатил. Выбежали все, запричитали, да поздно было.
Коля расстегнул на рубахе последнюю болтающуюся пуговицу и бил себя в плоскую грудь.
Шура, случайно глянув на расстрогавшуюся Зою, произнёс зловещим шёпотом:
- Зоинка, дай на очумеловку, дай, не греши, жалеть ведь потом будешь…
Зоя, мелко крестясь, заспешила в дом и заперла дверь.
Шура пошарил в заднем кармане брюк и двумя пальцами вытащил мятую бумажку, припрятанную на крайний случай, который, может, завтра и выпадет, когда начнётся сушняк и будет трещать голова, отказываясь, как раньше, соображать. А мужики? Что мужики, будут глядеть на него с прежней надеждой, что он, Шура - мозговой центр деревни, сейчас что-нибудь сообразит и поправит всем настроение.
Кинув бумажку в шляпу, Шура протянул её Матросскину, уже оправившемуся от своей морской болезни и глядевшему весело, ему льстило, что мужики приняли его в свою компанию, угощают, как гостя, и денег не спрашивают.
- Беги, молодой ишшо…
- Да неловко мне, дядь Шура, Ленка там…
- А неловко, так не жри… Чего присуседился? Завтра с тебя опохмелка. Беги!
И Матросскин побежал, выкидывая неловко длинные ноги в начищенных ботинках. Желая перепрыгнуть лужи, он всё равно скользил и попадал в них, ругался на чём свет стоит и бежал дальше.
А компания, почти уже протрезвевшая, ждала от Шуры ещё какой-нибудь истории, которая бы и завершила начатую дискуссию о переселении душ.
Но Шура сидел, опустив голову на руки, будто дремал или думал какую-то одному ему ведомую думу. А может, представляя, как его, Шурина, душа однажды вырвется из уставшего, износившегося раньше времени тела и, сверкая радужными боками, устремится в синие небеса. И ему почему-то всегда хотелось, чтобы случилось это летом, чтобы небеса и впрямь были синими, и чтобы душа его непременно долетела куда надо. А уже там она не пропадёт, войдёт в доверие, добьётся, чтобы отпустили обратно на землю ещё хотя бы на один срок пожить и покуролесить. В другой роли Шура себя и представить не мог.
И тут Шура услышал, как Зоя, щёлкнув калиткой, выкатилась на крыльцо и начала сзывать кур, посыпав им на доску зёрна и хлебных мякишей.
Шура даже вздрогнул про себя:
- Ну, нет! Только не в петуха…
Ему почему-то вспомнился их колхозный зоотехник, который жил семьёй в большом полуразвалившемся доме. Шура не знал, какой он национальности, но пронзительные чёрные глаза и непохожая на местных мужиков наружность с вечной щетиной, покрывавшей лицо ровно и аккуратно, выдавали в нём человека южного, да и темперамент подтверждал это. Имея свою жену, тихую и скромную, которая вечно сидела на брёвнышке посреди деревни, поджав ноги, и пасла своих несмышлёнышей, копошившихся в пыли, он умудрялся облагодетельствовать всех местных девок и баб, которые имели к тому желание. Другие мужики блудят по ночам, а этот – днём, чтобы не так заметно было. И долго не попадался, хитрый был, будто специально для этого дела обученный. Да вот однажды и его грех попутал. Навострил он как-то лыжи к Тропиканке, была такая доярочка, молодая, личиком приятная, тоже из приезжих, а соседка Варя надумала идти в огород жуков с картошки собирать, пока солнышко печёт. Только она растворила калитку да так и присела от ужаса прямо в притворе: увидела, как по огороду между боровков картошки ползёт какая-то туша, ни на одного зверя не похожая. Варя достала из фартука очки, стала вглядываться, а туша, заметив её, так и замерла чёрной кочкой.
Долго они томили друг друга, один, не желая выдать себя, другая, сгорая от страха и любопытства. Только кто пересилит русскую бабу в её желании докопаться до сути. Не выдержал чернявый и поднялся во весь рост. Варвара схватилась за сердце, а он, погрозив ей пальцем, скользнул в соседнюю калитку.
Долго маялась бедная баба, храня в себе такую необыкновенную новость. Только продолжалось это «долго» всего два дня, на третий шепнула об увиденном соседке, взяв с неё клятвенное уверение тайну хранить, а та, согласившись, пережила ещё больший соблазн поделиться хоть с кем-нибудь, и уже к вечеру четвертого дня, встречая коров из поскотины, бабы уже вовсю обсуждали эту новость. Сопоставив все факты и случайные совпадения, выявили и все остальные объекты пристального внимания любвеобильного зоотехника. Скоро ему в деревне житья не стало. Правда, давление шло не напрямую, а через жену, которая уже боялась выходить на брёвнышко и выводить на вольный простор своих малышей, так как непременно кто-нибудь из баб подсаживался к ней и с ласковой улыбочкой говорил: «А твой-то вчера опять…».
Пришлось им уехать. А перед отъездом они распродавали всё своё нехитрое хозяйство, которое заключалось в десятке курей. Разобрали их быстро, а вот петуха никто не брал, у всех уже были.
И вот тут, как на грех, проходил мимо Шура, хмурый, всклокоченный после вчерашнего; голова его из мозгового центра превратилась в горшок каши. Но, увидев гружёную машину в проулке зоотехника, Шура что-то посоображал минуту-другую и круто повернул туда, мечтая раскрутить зоотехника на «посошок».
Увидев, что хозяин уже сидит в машине, а машина вот-вот тронется, Шура обречённо махнул рукой.
Зоотехник, неправильно поняв его жест, выскочил из кабины.
- Чего случилось?
- Дай тридцатник, - прохрипел Шура.
Тот как-то нехорошо засмеялся и сказал:
- Вон петух по двору ходит, видишь? Сумеешь поймать - твой! А сумеешь продать - вот тебе и тридцатник на память обо мне.
Прыгнул на подножку и опять рассмеялся.
Машина тронулась с места, обдав Шуру пылью пополам с гарью и копотью.
Подождав немного, пока машина скроется из вида, Шура принялся за дело и вскоре уже шагал по деревне с петухом под мышкой. Явившись перед очами жены, он произнес:
- Зоя, посмотри! Я петуха купил.
- За сколько же? – всплеснула руками жена.
Шура чуть было не оплошал, чуть было не занизил цену до тридцатника, тут бы Зоя всё поняла и прогнала его прочь вместе с петухом. Но он вовремя сообразил:
- За сотню.
- Недорого, - согласилась Зоя, - весной куриц привозили и то по сто тридцать.
- Так то привозили. А тут местный, у зоотехника по дешёвке купил, они всё равно уезжали. Посмотри, какой красавец!
Шура выпустил петуха на лужок. Петух и вправду выглядел красавцем: чёрный, перо блестящее, с отливом, редкие пестринки не портили, а только украшали его парадный вид. На голове боевым красным знаменем так и развевался гребень. Куры, только что этой зимой заклевавшие своего немощного хозяина, тут же обступили чернопёрого красавца. И он без промедления принялся за работу. Зоя, залюбовавшаяся новым хозяином куриного стада, совсем забыла про Шуру.
- Зоя, - окликнул он её как можно ласковее, - деньги-то я у бабы Мани занял, надо бы отдать.
- Я сама унесу, - огрызнулась Зоя, - тебе только сотни и доверять, уйдёшь, до ночи не дождаться. А сегодня вечером овец надо стричь.
- Да помню я про овец, долбишь уж целую неделю, всю плешь переела. Вот сама-то ежели почапаешь, так и к завтрему не дождаться, это хоть помнишь, где? На том конце, тут надо шевелить поршнями.
Зоя недоверчиво поглядела на мужа, веря и не веря в то, что это он и вправду заботится о её больных ногах.
Сходила в дом, вынесла деньги…
Шура исчез всего на сутки. А когда вернулся обратно, услышал истошные крики жены, только понял, что костерит она не его, а кого-то другого.
Шурины мысли прервал запыхавшийся Матросскин, он влетел в предбанник, больно шарахнувшись головой о верхний косяк, заохал, замахал руками, но Коля уже выхватил у него из кармана запотевшую полторашку с очумеловкой. Протерев подолом рубахи захватанную стопку, начал разливать. Первую, как и положено, протянул Шуре.
Когда стопка описала круг, мужиков опять потянуло на продолжение дискуссии.
- А что, Шура, ежели душа-то, к примеру, моя не долетит, отяжелеет и лопнет, тогда как? И конец моему роду, а остатки души, значит, в грязь втопчут, так выходит?
Шура почесал опять свои залысины, задумался, мужики ждали.
- Точно сказать не могу, потому как не знаю. Но думаю, что и осколок человеческой души чего-то стоит. Всякая букашка-таракашка, всякая живая тварь душу имеет, а где же на них на всех едреных-то душ набраться? Вот я и думаю, что они подбирают остатки тех, что не долетели. Подберёт какой-нибудь комарик крошку твоей, Коля, души и полетит, и заерепенится перед другими комарами.
Коля засмеялся, довольный таким поворотом дела.
Выпили ещё по одной. И тут Шура опять вспомнил про зоотехника, про его красавца-петуха, который как нельзя лучше подтверждал его теорию о переселении душ.
- А помните ли вы, - начал Шура, - нашего зоотехника…
Мужики, не раз слышавшие историю с петухом, так и повалились на пол предбанника.
- Вам смешно, а мне Зойка давала жару, как начал наш красавец по чужим дворам шастать. Своих куриц бросит на произвол судьбы и айда по чужим. И чем они для него отличались, непонятно, все же с одной машины куплены, на одном птичнике выведены, а вот поди ж ты, чем-то отличались. Я уж и сетку в полтора метра натянул, а он, бывало, шуганет с утра, так и поминай, как звали.
- И чего? Неужели ты это стерпел?
- Стерпел не стерпел, а зиму продержал взаперти. Ничего, хороший был петух, от обязанностей своих не отнекивался. Да только весной Зоя насадила курицу и вывела своих петушков. А с этим ещё лето маялись, терпели его наглые выходки, а потом сватье в город сбагрили, рубить голову такому красавцу рука не поднялась.
Матросскин, который в силу возраста оказался всех трезвее, пристально посмотрев на Шуру, произнес:
- А зоотехник-то ещё жив, дядя Шура, как же сумела его душа из живого-то выпрыгнуть и в твоего петуха переселиться? Хромает твоя теория.
- Сам ты хромаешь, может, родственная душа родственную душу встретила, я-то почём знаю, рассказываю, как было. А ты, вообще, пошёл отсюда, а то опять своей морской болезнью маяться начнёшь. Ведь чтобы очумеловку пить, надо лужёный желудок иметь, а у тебя что? Иди-ко, иди к Ленке, поберегись, не расстанься с душой раньше времени. Нам-то уж чего, мы своё отжили.
И мутная от очумеловки стопка опять пошла по кругу.