«Пушкин умер в полном развитии своих сил и, бесспорно, унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем» (Ф. М. Достоевский).
10 февраля 1837 года умер Александр Сергеевич Пушкин...
В нашем сознании смерть Пушкина навсегда запечатлена как национальная трагедия. Но, пытаясь проникнуть умом в те скорбные дни, нередко наше внимание - это праздное любопытство.
Самому Поэту нередко отводим роль марионетки в руках закулисных интриганов: они как будто за ниточки дергали, а он подчинялся... И об этом уже написано много...
Но давайте попробуем остановить мгновение, когда его выстрел в Дантеса уже сделан, но пуля ещё летит...
Раненый Пушкин, безусловно, обречён. Его ожидают тяжкие страдания души... Его ждёт тот миг, которого не избежать никому, но к которому Пушкин находится уже ближе многих.
Кем предстояло ему встретить тот свой последний миг — убийцей, злобно торжествующим свою удавшуюся месть, или христианином, совершившим подвиг прощения собственному убийце?
Некоторые скажут, что по дуэльным правилам Пушкин не был убийцей, ибо вершил всё в честном поединке. Но ведь выдуманные человеком условности не для Божьего Суда... Они лишь для людского...
Именно в тот миг, когда пуля готова была настичь беззащитного противника Дантеса, решалась судьба Пушкина — судьба в высшем понимании, а не в житейски-обыденном...
Бог спас Пушкина от тяжкого греха убийства, хотя жажда смерти противника смертельно травила раненого Поэта.
И Пушкину было даровано свыше право духовно примириться с врагом. Принять или отвергнуть дар было уже исключительно в его воле. Так действует Промысел: человеку всегда даётся возможность выбора.
Ведь если бы враг был мёртв, то нравственного права прощать свою жертву у стрелявшего Пушкина уже не было бы. И тогда сколь тягостны стали бы муки и сколь безысходны, сколь мрачна смерть…
Великий учитель Церкви IV века, христианский богослов и поэт Ефрем Сирин, чья память в Православной церкви совершается тоже 10 февраля, оставил в своём наследии прихожанам прекрасную великопостную молитву:
«Господи и Владыко живота моего, духъ праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Духъ же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко Благословенъ еси во веки вековъ. Аминь».
Эта молитва, невероятно поэтичная, вдохновила Пушкина на её переложение, знаменитое "Отцы пустынники и жены непорочны":
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Это стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны…» было написано Поэтом в 1836 году, датировано 22 июля.
Настрой в творениях последних лет жизни разжигает наш интерес к осознанию пути Поэта. В стихах этого времени слышны мотивы смерти, что наталкивает на мысль о предчувствии трагедии.
Для стихотворений Пушкина этого времени характерны оборванные фразы, шестистопный ямб, непривычный для предшествующих творений Пушкина, написанные четырёхстопным ямбом.
«Дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья… и дух смирения, терпения, любви и целомудрия мне в сердце оживи», — молился Поэт Создателю и был услышан...
«Требую, — так сказал Пушкин перед смертью Вяземскому, — чтобы ты не мстил за мою смерть; прощаю ему и хочу умереть христианином».
Он завещал то же как бы и всем нам...
Он умер христианином, тягостные дни умирания завершились духовным просветлением.
Священник, принявший исповедь умирающего и приобщивший его Святым Тайнам, свидетельствовал о высоте духовного состояния поэта...
Вчитаемся ещё раз и в свидетельство, оставленное духовным и очень чутким Жуковским:
«… Я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо.
Никогда в его лице я не видел ничего подобного тому, что было в нём в эту первую минуту смерти…
Какая-то глубокая, удивительная мысль на нём развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание.
Всматриваясь в него, мне всё хотелось спросить: “Что видишь, друг?”»
Та высшая Истина, по которой духовно томилась душа Пушкина, теперь была им обретена?
Свидетельство Жуковского непреложно: «… какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание»...
Что же открылось Александру Сергеевичу, обретенное столь трудной ценой?..