Шевчук Александр Владимирович
Это как же так получается? Вроде, кажется, ещё только вчера всё было. И учился, и летал, и рядом был свой родной экипаж, и работа любимая, работа в небе. Потом небо осталось там, далеко вверху, а хочется опять почувствовать в руках могучую машину, глянуть на землю с высоты, увидеть заходящее солнце над горизонтом. Теперь сижу на земле, работаю. Работаю я нормально, не могу халтурить. Но это уже, как говорится, всё не то. Да, я вижу и слышу взлетающие самолёты и вертолёты. Но в их кабинах сидят другие лётчики – не я.
Мне уже идёт пятьдесят седьмой год. В душе то я себя чувствую лет на 27-28, но зеркало и паспорт говорят об обратном. Зеркало отражает седую голову, а цифры в паспорте говорят, что я родился почти в середине прошлого века. Как говорил лётчик Сахно в фильме «Разрешите взлёт»: « Подходит мой КПМ (конечный пункт маршрута)». Когда он подойдёт, этот КПМ, знает только Господь. Нам этого не дано предугадать. А может это и к лучшему, что не дано. Вообще-то, по жизни, я стараюсь верить в лучшее. Но печальные события последнего полугодия наводят на мрачные мысли. За полгода ушло столько лётчиков! Кому было шестьдесят, кому чуть больше, есть мои ровесники, кто-то моложе. Как говориться, снаряды падают всё ближе. И наши лётчики повторяют слова одного весёлого бортмеханика: «Ещё не все завтра проснутся!».
Да, возраст. Мы уже едем с ярмарки. Позади достижения и покорённые вершины. Остаются только воспоминания о работе, о людях, с которыми свела судьба, и о местах, где прошла твоя дорога. О людях, о работе я написал довольно много. А вот о местах… Нет, не о тех, где довелось летать, а о тех, которые оставили самый главный след в моей жизни. Да и вся моя жизнь стала именно такой благодаря этим местам. Я не зря вспомнил слова одной из моих любимых песен Игоря Талькова. Вот и хочется вернуться туда, хоть на миг. И стать счастливее и моложе.
Пройти бы по улице центральной, от автостанции и до КПП (контрольно-пропускной пункт) на аэродром Узина. По пути слышать шум летней листвы, вдыхать запах дорожной пыли, ощущать паровозный дымок возле сахарного завода. По обе стороны улицы, в низине, ставки (пруды). У самого берега вода в зелёной ряске, берега утопают в густых зарослях деревьев. Когда-то мы, голопузые пацаны, летели с «тарзанки», привязанной к веткам деревьев, в тёплую воду пруда, пахнущую тиной. А у самого берега, в густых водорослях, квакали здоровенные жабы, сопровождая наши весёлые крики и вопли своим, «жабьим» хором.
От самого КПП, за воротами которого стоит потрёпанный самолёт ТУ-95, поворачиваешь направо, на улицу Гагарина. Вот на этой улице, зелёной летом и заснеженной зимой, и прошло моё далёкое детство. Я на ней знаю каждый дом, каждый двор, каждое деревце. На половине улицы, слева возле хаты бабы Ганны, растёт здоровенный осокорь. Он, как зелёная туча, закрывает пол неба. Вот за осокорем ещё две хаты пройти, и я у цели. Гагарина, 41. Мой дом, моя родная хата. Подойдёшь к калитке, опрёшься руками на верхнюю планку и смотришь во двор. Над соломенной стрехой шелестит старая шелковица, за углом хаты зеленеет раскидистый орех, кусты сирени под окном. Дверь в хату открыта. Бабуля снуёт от порога к погребу. Там, за погребом, сложена из кирпичей маленькая летняя печь с жестяной трубой. Бабушка готовит обед, я слышу запах ароматного дымка и картошки, которую бабушка жарит на сале, на большой закопченной сковороде. Дед сидит в пол оборота ко мне за столом, покрытым клетчатой клеёнкой. Перед дедом на столе стоит «карафинька» (графинчик) с прозрачной, как слеза самогонкой и миска с малосольными хрустящими огурчиками. Дедуля крупными скибками режет хлеб и поторапливает бабушку: « Ну, скоро уже?!».
Стоит только толкнуть калитку и сделать шаг вперёд, и они тебя увидят.
Не увидят! Их нет на свете много-много лет. Нет старой хаты, нет шелковицы, нет ореха. Даже нет старого аэродрома. Улица осталась. Но это уже другая улица, на ней живут чужие люди, которые обо мне ничего не знают. Да, что там улица, это вообще другая страна, хоть и под названием Украина, но я для неё иностранец, представитель страны-агрессора. Господи, в голове не укладывается! Так и стою я по эту сторону калитки, оставшейся для меня, теперь уже навсегда, входом в детство.
Обычно, после окончания школы, ты уже редко встречаешься с людьми, с которыми проучился от первого класса и до десятого. Жизнь разбросала нас. Каждый февраль месяц в школе проходит вечер встречи выпускников. За 39 лет после окончания школы я на этом вечере ни разу не был. Сначала учился, какие там отпуска в феврале. А потом летал – работал. И понятно, что работая на северах, в отпуск надо ходить летом, к морю, к фруктам, к овощам и жаркому солнышку. Вот и пролетели первые десять лет после школы, а потом уже стало как-то не по себе. Чего встречаться, о чём говорить – когда у всех уже давно своя дорога, свои интересы, свои новые друзья. Нас было четыре друга, мы встречались каждый год. Теперь осталось только двое. Вот с моим другом Валентином мы видимся каждый год и знаем всё друг про друга.
Но осталась школа. Старая наша средняя школа номер девяносто два. Вот к ней я стараюсь подходить каждый год, когда бываю в отпуске. Постою, посмотрю. Как правило, летом в школе детей нет, все на каникулах. Так, только если летний лагерь при школе. Стою я на асфальтовой дорожке перед школой, жаркое летнее солнце, тополиный пух. Сонная тишина микрорайона, вокруг школы стоят дома – «хрущёвки». В жару даже птицы не щебечут. Смотрю я на школу, со щемящей грустью вспоминаю школьные годы чудесные, своих друзей-одноклассников, учителей. В памяти лица моих школьных друзей уже размыты, только школьные фотографии напоминают о них. Но теперь, доведись встретиться, я, наверное, их и не узнаю.
Я понимаю, что входить в здание школы не имеет смысла. Там давно уже нет ни одного учителя, кто бы мог вспомнить меня. Поэтому смотрю я на свою школу, мысли в голове какие-то лёгкие, светлые, как тополиный пух над моей седой головой. Я до сих пор помню ласковое прикосновение моей первой учительницы Галины Афанасьевны Савостиной (царство ей небесное): « Саша, сядь ровнее, не горбись, ручку пальчиками держи вот так!». Помню, как парты пахли свежей краской 1 сентября, а классы утопали в букетах цветов, которые мы принесли своим учителям в честь начала учебного года. Я помню, как упоительно красивы были наши девочки на выпускном вечере. Боже, как мне хотелось в молодые годы пронестись над самой крышей родной школы на своём вертолёте, и ввинтить тяжёлую машину в прозрачную синь неба, заваливая её в глубокий вираж. Пусть глянут мои учителя и та девочка из параллельного класса, чего Саня умеет. И улыбнулся своим мыслям, ей богу, пацан-пацаном. С годами не поумнел.
Последний раз я был в Кременчуге в 1983 году. Ух ты, а ведь тридцать два года пролетело! Кременчуг - это особый город в моей жизни. Город, где осуществилась моя мечта, где я впервые поднялся в небо и обрёл крылья. За далью лет город укрывается в моей памяти какой-то прозрачной дымкой. Я помню все его улицы, площади, парки. Величавый Днепр медленно катит свои зеленоватые воды вдоль набережной. А над рекой плывут ажурные конструкции Крюковского моста. Утренние пробежки с голым торсом на зарядку, глухой топот сотен башмаков по брусчатке улицы Красина. А самоволки в Светловодск (городок неподалеку от Кременчуга, выше по течению реки, на другом берегу). А команда старшины: «Увольняемым, строиться!», вообще вызывает священный трепет. И вот мы за воротами училища. Молодые, здоровые, аж вибрируем, как натянутая тетива. В кармане три рубля, а то и пять (в 1977 году это были серьёзные деньги). И девочки уже ждут, а до вечера ещё целый океан времени, и его можно потратить на любовь и романтику.
Я иногда включаю компьютер, выхожу на сайт Кременчуга, смотрю изображения с веб-камер, установленных на улицах. Некоторые места узнаю мгновенно, а некоторые мне совершенно незнакомы. Изменился город моей юности. Я видел в интернете кадры, что стало с аэродромом Глобино, где мы проходили военную практику. Ужас господен! Разруха, запустение и тлен. Боюсь смотреть про мою родную Большую Кохновку. Правда, видел кадры, вроде всё выглядит прилично: и стоянки, и вертолёты, и казарма, и клуб. Снято с воздуха, но это давние снимки. Если не ошибаюсь, 1998 года – двадцать лет после моего выпуска.
Подняться бы в небо над Кохновкой. Окинуть взглядом с высоты аэродром, окраины Кременчуга, реку Днепр на западе, небольшую реку Псёл на востоке от аэродрома. Я бы поднял в небо любую машину (вертолёт). Не хвастаюсь, за долгие годы доводилось летать на всём. МИ-4, МИ-2, МИ-6, МИ-10К, МИ-8, МИ-26, КА-26, даже АН-2. Так бы и кружил над аэродромом моей юности от самой земли и до небес, насколько бы топлива хватило. Я до сих пор помню, до мельчайших подробностей, что и где находилось на одном из самых прекрасных аэродромов мира под названием Большая Кохновка.
До сих пор мне удавалось каждый год приезжать в мой родной Кривой Рог. Когда был моложе и ещё летал, бывал дома и по два раза в год. Теперь, поскольку пенсионер, а цены на билеты на наших железных дорогах вызывают лёгкое изумление (ведь недаром господин Якунин отказывается представить отчёт о своих доходах, видимо стесняется своей бедности), дай бог раз в год добраться до родного дома. Да ещё «весёлая» обстановка на границе, когда проезд становится лотереей «пропустят-не пропустят».
Но пока мама жива, и я слышу её голос по телефону каждую неделю, я буду стремиться к родному дому с упорством дальневосточного лосося, который из всех морей-океанов возвращается в ту маленькую речушку, где он появился на свет. Я вдруг поймал себя на мысли, поскольку много лет я приезжал домой летом, я уже забыл, как цветут по весне вишни, яблони, каштаны. Я уже стал забывать тот лёгкий запах весенней мартовской земли, зелёную дымку первых пробивающихся листочков на абрикосах и тополях. Я забыл острый и пряный запах осенних листьев, шуршащих под ногами на аллеях старого парка над рекой. Я забыл запах терпковатого дыма, когда жгут осенние листья в саду возле моей школы. Мне так хочется, аж сердце сжимается, пройтись по сентябрьскому центральному рынку моего города. Когда от запаха фруктов, овощей, от этого изобилия на прилавках, всех этих богатств моей родной Украины, аж голова идёт кругом, глаза разбегаются. Когда помидор – это помидор, а арбуз – это вообще без комментариев. Запахи копчёной рыбы из рыбных рядов могут довести до потери сознания любого нормального человека.
Когда я вхожу в свой старый двор, смотрю на дом, в котором прошло моё детство, я на мгновение замираю. Меня в этот двор приводили, держа за руки, мама и папа. Когда я выходил гулять во двор, мама говорила: « Из двора – ни ногой!». А двора уже было недостаточно для моего любопытства, и выскочить на улицу, или в соседний двор, или к магазину на углу, это было всё равно, что вырваться в большой космос. Мой двор иногда снится мне по ночам, я часто мысленно возвращаюсь сюда. Как же далеко унесла меня жизнь и судьба от тех мест, где я родился.
Живи, мама, сколько сможешь, сколько Бог даст! Ты последняя ниточка, которая связывает меня с моей родной стороной. Дом без человека, это просто четыре стены. Пока я слышу голос мамы в телефонной трубке, знаю, что я ещё до сих пор ребёнок. И мне ещё могут сказать: «Сына, оденься теплее. Или – не пей водку, а то не дай бог, сопьёшься!». Во-во! Седой, погрузневший, испытавший горечь разлук и потерь, я всё ещё «сына». Ну ещё, когда у мамы хорошее настроение или она себя получше чувствует, тогда я «рыба золотая». В душе я понимаю, - ВОЗВРАЩЕНИЯ не будет. Только в мыслях, на миг, чтобы не чувствовать себя листком, оторвавшимся от ветки. Я знаю, два раза в одну реку не войти. Из тех кто ушёл, никто не вернётся обратно. Но душе, чтобы удержаться на лету, нужна хоть какая-то опора. Вот и возвращаюсь я, хоть мысленно, в те места «что нам за далью лет всё ближе и дороже. Где дышится легко, где мира чистота, нас делает на миг счастливей и моложе».