Это рассказ про немца, который бегал со мной по утрам на небольшом стадиончике в Шверине.
Германия меня снова встретила запахом угольной пыли, подстриженными газонами, ровными дорогами. С моей срочной службы в ГСВГ прошло всего четыре с небольшим года, мне всё было остро знакомо и удивительно. Удивительно, потому что этого не могло случиться даже во сне. Оказаться в Группе войск с моей репутацией политического инсургента, да еще «стартанув» на выпуске аж в Читу, было нереально. Но это отдельная история. Непременно расскажу! Она невероятна.
Чуть позже.
Я жил тогда в общежитии, где жили временно непристроенные офицеры, прапорщики, «вольняги» - вольнонаемные граждане, выполнявшие разные технические обязанности, типа электриков, монтажников, слесарей и т.д.
Общага располагалась в элитном некогда коттедже, в тихом зеленом районе. Каменные ровные мостовые. Красивый двухэтажный особняк, среди таких же красивых, ухоженных домиков. Наш отличался только неухоженностью, немытостью окон и отсутствием «украшалок», на которые немцы были большие мастера и любители.
Палисадники перед немецкими домиками блистали свежестью как цветочные магазины. Каждое нормальное немецкое окно было до кристальной чистоты выдраено, непременно украшено стильными занавесками, шторами, тюлевыми изысками. И обязательно подсвечено неоновыми длинными лампами, отчего окна были романтически розовые, сиреневые, красные, синие, зеленые и т.д.
Витрины, а не окна! Немцы ими хвастались, гордились, сравнивали.
Отличить окна немецкого бюргера от казенного жилища советского военного было предельно просто – наши окна были пустые, простые и немытые. Палисадники зарастали бурьяном. Некому было красотой заниматься.
Некоторые наши хозяйки, жены офицеров, это понимали и старались сделать окна такими же! И тогда я видел, как бюргеры, важно прогуливающиеся по мощеным тротуарам, говорили друг другу, показывая большой палец: эс гут, эс гут! – и беззастенчиво пялились в окна.
Впрочем, они всегда во все окна пялились. Это такой немецкий обычай. Примите как данность. Дойче орднунг! Немецкий порядок…
Он был из Штази. Так я подумал. Сухопарый, подтянутый, жилистый, в отличной форме. Мы там, на утреннем маленьком стадине, встречались каждый день и там никого больше не было в это время. Работяги уже ускакали трудиться, а служивые еще досыпали свои сны.
Германия вообще рано встает. В этот странный получасовой промежуток мы встретились там первый раз. Я пришел поутру пробежаться.
На дорожке был только один человек.
Он первым церемонно поклонился и спросил по-немецки: советский офицер?
Йа, -ответил я, также изобразив полупоклон, - ихь бин совьет официр, милитери джорнелист… А после мы перешли на отличный русский, которым он владел почти в совершенстве.
- Работай над произношением, - улыбнулся он, - это просто! Чтобы избавиться от рубленого русского акцента, тебе достаточно вместо твердого «Р» в конце слова, произносить смягченно звук «Ааа». Не «Дер», а «Деааа»… Сразу будет непонятно кто ты такой. Вас учат не тому. Скажешь: поэт Генрих Гейне, а никто из немцев даже не знает такого. У нас есть поэт Хайнрихь Хайне.
Он жестом пригласил рядом с собой. Мы побежали. Я выстроил дыхание, он это заметил и спросил, почему именно 4х4 дышишь? Он сразу был на «ты», покровительственно, и это выдавало в нем властного, привыкшего к почитанию, старшего офицера. Да и возраст, разница-то ощущалась. Мне на тот момент было 25 лет, ему на вид около сорока. На деле, как выяснилось, крепко за полтинник.
Я пояснил про свою прокуренную отчимом в детстве дыхалку, когда я был «пассивным» курильщиком – дыша спертым табачным воздухом в маленьком доме. Рассказал, как, столкнувшись с этой проблемой на ринге, банально не хватало «дыхалки» на три раунда, пытался компенсировать большой аэробной нагрузкой на легкие, мощными атаками в первом раунде – ломая сопротивление противника, и как однажды тело моё взбунтовалось...
Мы даже слегка поспарриноговали, было неожиданно обнаружить у него превосходные навыки классической немецкой школы бокса!
Такие душевные, хоть и короткие беседы имели интересный эффект. Мой визави был буквально энциклопедически образован, широте его опыта и знаний я был поражен и завидовал! В любой теме, которую мы обсуждали, он обнаруживал такой неожиданный угол восприятия, который я даже и представить себе не мог! За одну фразу он переворачивал все с ног на голову. Такой интеллектуальный тренинг был куда круче нашей утренней физухи. Уж полезней, однозначно. Надо сказать, что это был тот странный промежуток времён, когда в Союзе полным ходом шла перестройка, а в ГДР еще заседал Хоннекер и запрещали продавать ставший «идеологически опасным» журнал «Спутник», раньше широко расходившийся по всему блоку Варшавского Договора (аналог и оппонент НАТО на то время). Немцы открыто нам завидовали, но власти своей и политической полиции боялись, как огня. Ну или просто дисциплина не позволяла резвиться.
Ему это тоже нравилось, я видел. Учить жизни молодого советского офицера ему, как выяснилось, хотелось по велению души. Душа его была неспокойна. Он винил себя, что не сделал вовремя единственного шага, не остановил сына… А тут я подвернулся. Внимательный и уважительный слушатель. Наверное, так внимательно его слушать готовы были только конкуренты из спецслужб ФРГ или США. Но им не пофартило. Пофартило мне.
Его сын погиб во время военного конфликта в Африке, засекреченного, как многое тогда. «Нас там нет» - не вчера родилось. Так всегда было в СССР и во всем соцлагере. Напомню, что у ГДР в мире социализма была очень крутая репутация! Армия ГДР была сильной и боеспособной. События в Праге в 1968 году это подтвердили. Спецслужбы восточной Германии и их агенты лихо досаждали западному лагерю и за это их люто ненавидели там. Одна только «герилья» - о которой, уверен, читатель, вы даже не слыхали, чего стоит! Её сразу приписали штази! Грандиозные были события.
В большом количестве разных «разборок» советские спецы тайно обращались к немецким за содействием, помощью, советами. Очень разветвленная сеть тайно сочувствующих коммунистическому лагерю находилась в капстранах, а там всегда была немецкая диаспора… Вспомните хотя бы «RAF» - «Фракция Красной Армии», как они себя именовали. Да много там неизвестных страниц. Может откроют когда-нибудь архивы. Возможно не при нашей жизни.
Многим пытались помочь, в надежде на расширение зоны влияния, а в Африке тогда множество аборигенских мафий, пришедших к власти, благодаря помощи советников из стана социализма, сталкивались с жестким противодействием конкурентов. Других местных мафий, кланов, племен, которых курировали спецы с Запада.…
Там черт ногу сломит, разбирая различия между тутси и банху, марксистами и анархистами, мусульманами и христанами, йоруба и фульбе ит.д., и т.п. А в виде острой приправы этого безумного коктейля присутствуют разные местные князьки, которые, получив в виде братской помощи пару грузовиков с «Калашниковыми», немедленно пытаются воплотить в жизни большевистский принцип «Грабь награбленное!». Быть там влиятельным, похоже, можно только с одним условием «Добро – с кулаками». Это приходится доказывать практикой. Ибо отвага у местных всегда базируется на слабоумии, гремучая смесь, скажу я вам! Воины из них как из… веник, простите, но вот грабители они знатные! Безжалостные, не размышляющие, убить – как банан сорвать.
Когда он показал фото сына, я даже вздрогнул – словно он мне мое собственное фото показал. Это было невероятно. Будто я, но лет через десять-пятнадцать.
Многое, что он не договорил сыну, он говорил мне. Такого анализа политической обстановки в мире я не мог вообще нигде услышать. А истории, которые он рассказывал, предварительно попросив не разглашать их сейчас, актуальны и по сию пору. Прошло, напомню, почти сорок лет.
- Вот через лет десять – вполне, а сейчас пока нельзя, - говорил он, делая финальную растяжку после пробежки, - мы на пороге колоссального сдвига, мир переплавляет сам себя, когда соцлагерь исчезнет совсем, ты сам увидишь, во что превратится наша страна, ваша, другие… Мне бы не хотелось там жить.
Однажды, забегу вперед, на одной из традиционных больших встреч с дойче партайгеноссе в Потсдаме, куда я был приглашен как представитель военной прессы, в группе пышнолампасных генералов, важно обсуждавших свои вопросы через переводчиков, я заметил его.
В неприметном, так себе пошитом, штатском костюме. Вроде скромно. Но возле него, на почтительном расстоянии – индикатор значимости Его личного пространства - образовался круг генералов и офицеров. Его слушали. Ему внимали. Ловили каждое слово. Кто он такой?!
Как он заметил меня, я даже не понял. Вот ведь орлиный взор!
Через весь зал, протягивая руки для объятий, он шел ко мне, а наша публика замирала, замолкала и разворачивалась к нам лицом, всем своим видом выражая крайнюю степень удивления…
Драматургия момента зашкаливала: простой советский лейтенант и большой чин Штази. Как?!
Мы обнялись тепло, он обхватил меня за талию и подвел к группе генералов. Представил: это мой камрад, спортсмен, журналист, удивительно творческий человек, интеллектуал, в армии – редкость,- едко подколов этим кого-то в группе. Как сказали бы сейчас, мой рейтинг резко подпрыгнул на этом событии и спровоцировал долгие заходы ко мне в редакцию местных особистов, нудно вызнававших подробности нашего знакомства и наших с ним разговоров…
В начале двухтысячных, совершенно случайно, разговорившись с одним из оставшихся в Германии знакомых, я спросил о нём. Что, как, где?..
Собеседник сделал паузу. Я напрягся.
- Знаешь, тогда такая охота на ведьм пошла, - бундесы разбирались с остатками могущественного «штази», - за ним пришли в числе первых. Он не прятался.
- И что, взяли? Посадили? Или склонили к работе на себя?..
- Ты его плохо знаешь. Когда они к нему в кабинет поднимались, он застрелился.
Честь немецкого офицера существует. Он стал для меня её символом.
Василий Киселев
Шверин – Потсдам – Санкт-Петербург
1988-2022гг.